Похищенная картина. Убийство у школьной доски. Обожатель мисс Уэст. Рубины приносят несчастье - Эдигей Ежи

— Я страстная любительница фотографии. Обвиняемый тоже… и вначале наша переписка носила деловой характер. Но постепенно она становилась все более интимной. Я… он попросил прислать мою фотографию, а я… шутки ради… я…

— Продолжайте, — поторопил ее Мейсон. — Как вы поступили?

— Я взяла мой снимок в купальном костюме и фотографию чопорной старой девы с суровым выражением лица. При увеличении я использовала один фотографический прием… короче, физиономию старой девы поместила на моем собственном туловище, подписала «МИСС УЭСТ» и выслала фотомонтаж обвиняемому. Мне казалось, что обычного искателя приключений такая фотография должна немного охладить.

— Это была шутка или вы намеревались ввести обвиняемого в заблуждение?

Щеки Мэй Джорден залились румянцем.

— Сперва я хотела сбить его с толку. Снимок был сделан очень искусно, чтобы он не догадался, что это фотомонтаж. Во всяком случае, я думала, он не догадается…

— Вы попросили его прислать вам свою фотографию?

— Да.

— И он прислал?

— Да.

— Что было на этом снимке?

— Морда жирафа в очках, длиннющая шея, а туловище какого-то жутко мускулистого мужчины. Вероятно, борца или штангиста.

— И вы поняли, что фотомонтаж был разгадан? — Мейсон не сводил глаз с лица свидетельницы.

— Да.

— А что дальше?

— Мы стали обмениваться разными снимками в том же духе. Страшно изощрялись, выдумывая оригинальные и забавные комбинации.

— Ну а письма? — напомнил защитник.

— Письма были подписаны по-разному, в зависимости от того, что красовалось на фотографии.

— Вы тоже подписывали свои письма подобным образом?

— Да.

— Полагаю, обвиняемый подписывался «Сэр Гала-хад», «Твой верный Рыцарь» или что-то в этом роде? — равнодушно осведомился Мейсон.

— Да.

— «Сказочный Принц»?

Мэй Джорден резко вздрогнула.

— Да, — удивленно ответила она. — Откровенно говоря, под конец нашей корреспонденции он все свои письма подписывал «Сказочный Принц».

— Где теперь эти письма? — Мейсон повторил вопрос окружного прокурора.

— Я их уничтожила!

— Вам известно, где находятся письма, которые вы писали обвиняемому?

— Их я тоже… уничтожила.

Гамильтон Бергер широко улыбнулся:

— Продолжайте допрос, господин адвокат, сделайте милость. У вас неплохо получается.

— Как вам удалось вернуть свои письма?

— Я пошла… я пошла в контору к обвиняемому.

— Вы его там застали?

— Когда… когда я получила эти письма… он там был… да.

Мейсон поклонился окружному прокурору, а затем обратился к судье:

— Ваша честь, это все, что мне хотелось знать по поводу писем. Однако мой протест остается в силе. Мисс Джорден не может поручиться, что эти письма написаны обвиняемым, поскольку фамилию то и дело заменяли различные прозвища вроде «Сказочного Принца» и так далее. Свидетельница утверждает, что это всего лишь шутка. Однако ее выводы не могут играть решающей роли.

Судья Хартли повернулся к Мэй Джорден:

— Куда вы адресовали ваши письма?

— «Южноафриканская Компания по добыче и импорту драгоценных камней». Для мистера Дэвида Джефферсона».

— Вы отправляли их по авиапочте?

— Да, ваша честь.

— И в ответ вы получали те самые послания, о которых шла речь?

— Да, ваша честь.

— Из содержания этих писем вытекало, что они написаны в ответ на ваши?

— Да, ваша честь.

— Протест отклоняется, — решил судья Хартли. — Окружной прокурор может ознакомить суд с содержанием писем.

Гамильтон Бергер вежливо поклонился и снова обратился к свидетельнице:

— Итак, будьте любезны сообщить, о чем говорилось в письмах, которые вы сожгли.

— Ну что ж… обвиняемый жаловался на одиночество, сокрушался, что он вдали от близких, что у него нет любимой девушки и… ах, это было всего лишь шутка! Мне трудно вам объяснить…

— Ничего, попытайтесь, — мягко сказал окружной прокурор.

— Мы прикидывались… делали вид, что наша переписка — общение двух одиноких сердец… то есть людей. Ну, как в этих забавных газетных рубриках. Например, он писал, какой он богатый и добродетельный, что из него наверняка выйдет превосходный муж, а я… я писала, какая я красавица и… ах, все это трудно понять здравомыслящему человеку!

— Сами по себе эти письма просто ничего не значат? — подсказал Гамильтон Бергер.

— Вот именно. В том-то и дело. Нужно проникнуться настроением, понять контекст… Иначе создается ложная картина. Сами по себе эти письма кажутся безнадежно глупыми, прямо-таки идиотскими. Поэтому я и хотела их забрать.

— Продолжайте, — поторопил свидетельницу Гамильтон Бергер. — Что было дальше?

— В конце концов Дэвид Джефферсон прислал мне одно вполне серьезное письмо. Он сообщал, что фирма, где он работает, решила открыть филиал в Соединенных Штатах. Выбор пал на наш город, а возглавить филиал поручили ему, Джефферсону. И теперь он счастлив, что может наконец увидеться со мной.

— А вы? — поинтересовался прокурор.

— Меня охватила паника. Переписываться с человеком, находящимся от меня за тысячи миль, — это одно, а встретиться с ним лицом к лицу — совсем другое. Я страшно волновалась, мне было не по себе…

— Вот как? Что дальше?

— Он уведомил меня о своем приезде телеграммой, и я отправилась встречать его на вокзал. Когда он приехал, все с самого начала пошло вкривь и вкось.

— А именно?

— Он обращался со мной очень холодно… К тому же оказался совершенно другим человеком, нежели я представляла. Конечно, — добавила она поспешно, — я понимала, что это вздор, но в моем воображении сложился облик мужчины, наделенного всеми мыслимыми достоинствами. Я ни разу не видала его, но привыкла считать своим другом и поэтому была ужасно разочарована.

— Что же случилось потом? — ласково спросил Гамильтон Бергер.

— Я звонила ему два или три раза. А однажды вечером мы выбрались на прогулку…

— Продолжайте!

Мэй Джорден пожала плечами.

— Этот человек был просто невыносим, — она бросила на обвиняемого взгляд, полный отвращения. — Какие-то крикливые, дешевые манеры, покровительственные замашки… Я быстро поняла, что он неправильно истолковал мои письма. Он смотрел на меня, как… относился ко мне, словно я… в общем, не проявлял ни уважения, ни даже простой любезности. Этот человек не имел ни малейшего представления о том, что такое деликатность!

— Как же вы поступили?

— Я сказала ему, что хотела бы получить назад мои письма.

— А он?

— Ответил, что я могу их у него купить, — Мэй Джорден снова смерила обвиняемого презрительным взглядом.

— Ну а вы?

— Я решила забрать письма. Ведь они были моей собственностью!

— Что вы сделали?

— Четырнадцатого июня я отправилась в его контору, улучив момент, когда обвиняемый и мистер Ирвинг обычно ходили обедать.

— Что вы сделали? — повторил Бергер.

— Я… я вошла в контору.

— С какой целью?

— Чтобы разыскать мои письма. Других целей у меня не было.

— Вы полагали, что письма находятся в конторе?

— Да. Обвиняемый сказал, что они лежат у него в столе и я могу явиться за ними, если соглашусь на его условия.

— Что произошло потом?

— Я не могла их найти. Искала повсюду, выдвинула ящики письменного стола, и тогда… — голос ее прервался.

— Говорите! — нетерпеливо приказал Бергер.

— Дверь отворилась.

— Кто стоял в дверях?

— Обвиняемый, Дэвид Джефферсон.

— Один?

— Нет. Со своим коллегой, Уолтером Ирвингом.

— Что же произошло потом?

— Обвиняемый стал ужасно ругаться. Осыпал меня такими проклятиями, каких я в жизни не слыхивала. Он попытался схватить меня и…

— А вы?

— Я отпрянула в сторону, споткнулась и упала. Тогда Ирвинг схватил меня за щиколотки, не давая подняться с пола. Джефферсон крикнул, что я всюду сую нос, а я ему ответила, что пришла за своими письмами.

— И что же?

— Услышав это, обвиняемый изумленно уставился на меня, а потом проворчал, обращаясь к Ирвингу: «Чтоб ей провалиться! Похоже, она не врет».