Исповедь пофигиста - Александр Тавровский

Но Борьку Юрген невзлюбил по-черному. Тот отпросился у него к врачу, а сам поехал на клубничку. Ну, самый же сезон, а мы почти все светлое время учимся, учимся, учимся… Когда ее собирать? Так и Юрген решил и вывел весь параллельный шпрахкурс на плантацию. В то же самое время, но организованно. А клубника там сухая, сочная, крупная, как яйцо. И дорожки между рядами соломкой устелены, чтоб ноги не замочить. На поле ешь, сколько влезет. Кто увидит? Тетка далеко, у ларька. А за то, что насобирал, — плати, но не много.

Там они и встретились: Борька с Юргеном. Ну, воспитанные же люди, за клубникой друг друга не заметили. Говорю же, крупная она, как яйцо. А на следующий день Юрген начинает что-то долго говорить о чести и совести, о совести и чести, как парторг. И у каждого спрашивает, есть ли у него эта совесть. Ну, блин, думаем, новая тема. А он все к Борькиной парте жмется. А назавтра Борьке предупреждение из арбайтсамта: вы пропускаете занятия посредством клубники, и шо-то про обман немецкого народа. А Борьке-то он слова не сказал, сразу по инстанциям! Мы всем курсом эту бумажку переводили и всех преподавателей подключили, даже Юргена. Так он нам это еще и на дом задал. А хрен!

Штоп! Я же главного не сказал, чего Юрген так Борьку невзлюбил. Не из-за клубники же!..

Это было совсем на другом уроке. Юрген прискребся к публике: че он, Юрген, делал вчера? В прошедшем времени. Ну, никто о Юргене ни хрена плохого сказать не может, тем более в прошедшем времени, тем более хорошего. Но тут Юрген вступил в шайсе, совершенно случайно.

— Борис! — говорит. — Ну, скажите вы.

А Боря по-немецки пять слов тогда знал, а среди них — дом, идти и фройндин. Вопрос ему, конечно, перевели. И он, идиот, выдал:

— Херр Бергер! Вы вчера ходили в наш дом к своей фройндин!

Все честно, по-русски, с использованием знакомых немецких слов. Юрген сразу сложил эти слова, а русские похерил.

— Куда-куда, — говорит, — я ходил?

А Борька ему свой адрес назвал.

Ну, фройндин у немцев в законе, но при живой жене об этом вслух не говорят. Даже в Германии. Так мы прошедшее время и не доучили. И хрен с ним.

Через шесть месяцев я попробовал поговорить с немецким рождественским гусем. Интересно же, будет он теперь со мной говорить или нет? Недалеко от хайма за загородкой они постоянно гоготали. Подхожу к загородке, а там никого. Keine! Видно, ими уже попраздновали. А жаль, уж я бы с ними теперь поговорил!

Глава двадцатая

Я возвращаюсь в Пюрмонт. Почему в Пюрмонт? А куда же? В Ольденбург едут Кузькины, Сидоркины — в Ганновер, Безель маловат, Берлин далековат. Остается Бад Пюрмонт.

Я, вообще, в Восточную Германию не хочу, даже к Дирку. Восточная — водосточная. Туда уже перебралось родное немецкое правительство. Старая хохма! Мне во сне сам бундесканцлер Шредер явился, чтоб успокоить: как обустроимся, тебя первого вызовем. Только, говорю, на день-два, в гости: по секс-шопам с Дирком пройтись, на ваших неоновых нацистов поглядеть, на рейхстаг помолиться. К вам, господа, у меня вопросов нет, разве что к Йожке Фишеру, змею зеленому. Почему бензин подорожал? Он, гад, это еще на выборах обещал, все думали: шутит. Такая его шутейная партия, «зеленая», как у нас в Гражданскую. Ну, из лесу вышли люди, из зеленого. Да что у него, подлеца, своей машины нет? И Шредер прямо намекал: голосуйте смело, когда это политики свое слово держали… А чтобы эта Йожка в дела внутренние не лезла, пусть будет иностранным министром. О’кей?

Вот тебе и мир во всем мире: уже две марки за литр. И все в интересах немецкого народа. Йожка чего удумал! Природа никого сегодня не греет, по ней ездили и будут ездить, и за две марки тоже. Так Йожка с «зелеными» о ней уже молчит, а все о развитии международного туризма: бензин, мол, дорожает для того, чтобы немцы больше путешествовали за границу, там бензин дешевле.

И что же? Сработало! Уже говорят, что Йожка — еврей. Как что, так еврей! Ельцин — еврей, Фишер — еврей, Коль — тоже еврей. У нас во дворе Коли жили, так они этого и не скрывали. Не все евреи гении, но все гении — евреи. Недавно сам Папа Римский, тоже гений порядочный, перед ними публично покаялся:

— От лица, — говорит, — католической кирхи и от себя лично приношу извинения всему еврейскому народу — и мертвым, и живым, и не рожденным. Ошибочка вышла историческая, а виноват во всем святой Петр! Что с рыбака возьмешь, с пролетария! Все перепутал: кто кого и зачем. За что римляне его и окрестили вниз головой.

Во, думаю, повело православного. Не иначе — перед великим погромом, чтоб с чистой совестью. Понятно?

Так. Бензин дорожает, Йожка молится, Папа — иудей, я тоже не святой, однако еду из Безеля в Пюрмонт после шпрахкурсов, после черт знает чего. Поэтому — последние безельские новости на посошок.

Кузькины купили себе «ниссан-микро», на мои, кстати, бабки. Парковали его специально рядом с их же «рекордом». И Валя, как Папа Римский, только дверь откроет, тут же скрипит:

— Разве это машина? Консервная банка! А был лимузин. Так, можно сказать, задаром подарили. Во дураки! Правда, Света?

А Свете некогда: она с женой Сидоркина, Мариной, ходит в «кляйду» — такой магазинчик для особо бедных немцев, тряпки там всякие, бельишко, мелочишко, иногда и приличные вещи попадались. Туда небедные немцы старье сдают, они подолгу только бриллианты носят.

Одна наша была путц-фрау в хорошей семье. Хозяйка ее каждую неделю баловала. Ей по чину в одной и той же тряпке появляться в свете западло, больше одного раза — западло, иначе понизят в чине. А нашей путц-фрау с дипломом можно. В том, что ей дарили, не все новые русские ходят — такой прикид!

Так Светка с Маринкой это сразу поняли. Не то что немки на выдаче. Они ж не модельеры с кафедры марксизьма, блин, ленинизьма. Какой у них взгляд на вещи? Самый примитивный: бери сколько хочешь, но не все. А Светка с Маринкой — марксисты-максималисты, им именно все хочется. Да не по жадности, по науке. Не для себя, для тех же бедных немцев на бременском фломаркте или для русских на питерском базаре. Там же еще беднее. Недорого: по марочке за штуку. Ну, где и по пять и больше. Какая штука! Поэтому когда же тут выбирать да разглядывать: откуда им знать, кому там что понравится. Так Светка с порога командует:

— Вали кулем, потом разберем!

И все, что на полках, — в сумку! Там и бюстгальтеры для новобрачных, и спецодежда, и подгузники для бабушек. Немки на выдаче сначала их очень жалели: совсем бедные люди, как из Африки. Но когда Светка десятую пару рейтуз понесла, забеспокоились:

— Was ist los? Куда столько?

— Муж, — плачет Светка, — инвалид. Часто менять приходится.

Но немки не совсем дуры оказались, Светку с Маринкой все равно вычислили и прогнали, да прямо в Красный Крест.

А вчера приходил Костя с важным решением:

— Я решил ни на ком здесь не жениться! Правда, я баламут? Меня уже местные немцы просят: познакомь с еврейками. Такие бабы — лучше немок. Конечно, лучше. Те все с детства на гормонах сидят, их мужики не любят презервативы, а бабы — беременность. А трахаться всем хочется! Я вру? Нет? А от гормонов немки пухнут и не рожают никогда. Немцев все меньше, нас все больше. А я — один! Две наши телки тянут меня в разные стороны: в Ганновер и Ольденбург. Куда ехать? А? Никуда! Счас, говорю, поедем. Ждите терминов. У меня вообще рак желудка, может быть, от вас. Изнасиловали!

Я сделал красивую аппликацию, вырезал из цветной бумаги две надписи — по-немецки и на идиш русскими буквами: арш лох и киш мир ин тухес! По-русски это звучит почти одинаково: поцелуй меня в задницу! Ну? Знаю я немецкий после этого или нет? Конечно, знаю. И наклейки эти я прилепил на жопу «ниссана» херров Кузькиных. А у них там от прошлых хозяев тоже крутая наклейка осталась: бэби ан борт. Эти три изречения так чудесно сошлись, прямо дружба народов! Теперь Кузькины могут ехать в Ольденбург, на фломаркт.

Да, самое главное! Фирма «Олимпик», ну та, что с нас бабки тянула за гостиницу через Гюнтера, а я не дал, а все дали, а они взяли со всех, кроме меня, потому, что я не дал… — так она в полном составе села на скамью подсудимых вместе с тем чуваком из «министерства по делам беженцев». Говорил же я Гюнтеру: кушайте фаршированную рыбу, господа!

Курту я с радости сказал по-немецки:

— Курт! Есть еще правда в Германии!

Хорошо сказал, в пассиве! А он только скривился:

— Was, was? Какая правда? Где именно?

А фрау Бузу мы на прощанье всем хаймом угостили настоящим украинским борщом. Ей он очень понравился.

— О! — мурлычет. — Евреи умеют делать украинский борщ, а югославы нет, у них такая шайса получается!..

Так я ей решил добавить радости:

— Фрау Бузе! Евреи все умеют, их на Украине еще много осталось.

Она почему-то так испугалась.

Глава двадцать первая

Ехал я из Киева не помню куда. Да не на «ифе». На поезде, но тоже очень медленно. Я в плацкартных вагонах не езжу, только в купе, чаще всего международного класса. Это когда в купе четверо, и все — разных народов.