Золотая змея. Голодные собаки - Сиро Алегрия

Чья-то смуглая, сухая рука останавливалась и приближалась; дрожа, останавливалась и приближалась к пшеничному снопу. Хриплый голос бормотал: «Прости, прости». А полные отчаяния глаза глядели в кроткое, спокойное лицо святого, — кроткое и спокойное, как эти колосья. «Прости, прости». Взгляд быстро метнулся в сторону. Нет, никто не вошел, никого нет в тихом полумраке часовни. Только святой Лаврентий с кротким, спокойным лицом. Рука застывала в нерешительности. «Прости, прости». Наконец, точно хищная лапа, она упала на желтый сноп. И глаза уже не смотрели в кроткое лицо святого, они искали дверь, человек хотел скорее удрать. И вот он побежал, спрятав сноп под пончо, пугаясь и ликуя, точно уносил клад.

Забежав за холм, он остановился у больших камней. Убедился, что никто его не видит, сел, вышелушил зерна и принялся медленно их жевать.

Все это вспоминал индеец Маше в свой последний час. Среди предсмертных теней он ясно различал желтый тугой сноп и кроткое, спокойное лицо святого Лаврентия.

— Клоти… Клоти… — позвал он.

Подошла жена, села рядом и нагнулась над его сухим, морщинистым лицом. Старик открыл глаза, посмотрел на нее — жизнь еще теплилась в его глазах — и сказал:

— Я никогда не делал зла… Одно… вот… украл пшеницу у святого… Боялся, что бог накажет, и утаил от вас…

И будто только это ему надо было сказать, чтобы умереть спокойно. Маше облегченно вздохнул, точно путник, прилегший у дороги, и умер.

Женщины поплакали над мертвым.

А чем заплатить за погребение? В серой обнаженной роще выкопали могилу. Лом и кирка старого Маше лежали теперь без дела — только и осталось, что копать ими могилы.

И Маше нашел покой в роще, а не на кладбище, которое называлось так лишь потому, что лежало за каменной оградой и церковь брала плату за упокой души. Он нашел приют на необъятной земле, за которую так долго боролся, ведь на ней еще можно надеяться и умирать. Наконец и у него была своя земля.

Хасинта сидела на краю дороги, невдалеке от дома Симона.

Похоронив старого Маше, женщины посмотрели друг на друга. «Что можем сделать мы, три одинокие, бедные женщины? Кто накормит нас?» Перед ними расстилались дороги. И они покинули дом.

Ходила, родила Хасинта и вспомнила о Тимотео. Он был добрым и сильным. Он часто глядел на нее. Но именно поэтому — потому, что он слишком часто на нее смотрел, — она не захотела и не смогла подойти к его дому. Она решила сесть у обочины и ждать. Он выйдет и заметит ее. Может, позовет. А если нет, она пойдет своей дорогой, хотя никакой своей дороги у нее нет. Все будет, как суждено.

Так она и сделала. Сидела, ждала и мучилась, что совсем обнищала и даже клочка шерсти не может привязать к прялке. Тогда руки были бы заняты, глаза следили бы за пряжей, и все получилось бы естественней. Чтобы не смотреть на дом, она повернулась лицом к холмам, но все же поглядывала краем глаза на галерею. Шло время. Наконец появился Симон и снова скрылся. Потом она увидела Тимотео. Наверное, отец сказал ему:

— Там сидит какая-то женщина… Видно, ей некуда идти…

У Тимотео екнуло сердце, и, повинуясь отцу, он пошел взглянуть, кто же там сидит. И — надо же случиться! — там сидела Хасинта. Он приблизился к ней и нерешительно спросил:

— Что ты тут делаешь?

Она подняла глаза.

— Мой отец умер.

И снова отвела взгляд. Нелегко ей было. Хоть бы веретено, хоть бы какую-нибудь ниточку… Хасинта закусила край накидки. А Тимотео думал о том, что в доме ничего нет и отец, наверное… Но вдруг он решился и сказал то, что должен был сказать:

— Пойдем к нам…

На галерее стоял Симон. Он был худ и бледен. Пончо висело на нем, как на палке. Хасинта и Тимотео остановились перед ним. Они молчали, тревожно и робко глядя на него. Неужели не примет? Неужели скажет: «Ночь переночуй, а завтра уйдешь»? Угрюмые глаза стали мягче, я Симон сказал Хасинте;

— Входи.

XVIII. ГОЛОДНЫЕ СОБАКИ

Полчища голодных собак, бурых, как комья земли, рыскали повсюду. И куда только подевались куропатки? Все исчезло. Не было у собак сил бегать за овцами, и люди гнали их, замахивались горящими головнями. Иногда псы поднимались на холмы и стояли там в нерешительности, не зная, куда бежать. Из открытых пастей текла густая слюна, а в раскаленных головах назойливо бились жуткие видения.

Однажды вечером, когда побагровел зубчатый горизонт, Антука наткнулась на Манью. Он лежал среди камней, на дне пересохшего оврага — тощий, еле живой, может, раненый. Белый язык свисал из пасти. Неужели умирает? Да, пес умирал. Хорошие псы умеют ждать смерть в одиночестве. Манью беззлобно посмотрел на Антуку блестящими глазами, словно хотел сказать: «Разве я плохо служил?» И девочка, выросшая вместе с собаками, прекрасно его поняла. Она забыла, что идет по воду. Спустилась ночь, Хуана звала Антуку, но та нежно гладила взъерошенную шерсть на шее бедного Манью. Пес весь пылал, его трясло.

В страшных просторах ночной пупы жутко выли псы. Тщетно обыскав все закоулки, они рычали, кидались друг на друга, а потом ложились на землю и протяжно выли.

Не все бросили поиски. Несколько псов бродили по галерее усадьбы, обнюхивали и царапали двери, а Рафлес и вся свора злобно рычали на них из дальнего чулана, где их заперли, чтобы собаки не передрались. Псы из усадьбы загрызли немало своих бродячих собратьев и сами получили много ран в неравной битве. Рафлес все рычал, угрожающе и злобно. Заслышав его, голодные псы поднимали неистовый лай — они знали, что их больше и ничего им не будет.

Под тяжелыми одеялами мальчик Обдулио слушал в своей постели собачью перепалку. Дон Сиприано чертыхался у себя в комнате, а грудной ребенок безутешно плакал. Тогда донья Хулиа зажигала лампу и не гасила ее до тех пор, пока во все щели не заглядывало утро.

Утреннее солнце застало собак на холмах. Они грелись, жалобно скуля, исходя голодной слюной. Ванка ощенилась и самоотверженно пыталась накормить своих четырех щенят. Хилые щенки извивались, точно черви, и, казалось, высасывали из нее кровь.

С наступлением дня псы принимались искать еду. Прежде столь ловкие потомки дикого алько теперь едва волочили ноги. Они стали похожи на несуразный, угловатый скелет, обтянутый шкурой, в клочках свалявшейся шерсти.

Собаки еще держались. Они не умирали, хотя брюхо присохло к позвоночнику и ребра торчали, как прутья клетки, точно псы питались ветром. А ветер все норовил утащить их или засыпать пылью, и они, задыхаясь, злобно рыча, старались вырваться из вихря. Те, у кого еще доставало сил, отбегали в сторону, а потом возвращались. Собаки бродили вместе, чтобы защититься от неведомой, неумолимой силы.

С наступлением ночи жуткие стенания вновь сотрясали пуну. Вой кинжалом пронзал тишину и сменялся отрывистым, жалобным лаем. Ветер пытался унести его вдаль, но сотни несчастных псов лаяли снова и снова.

Лунной ночью Самбо прилег у высохшей рощи. Он ужасно устал и ослабел.

Вдруг он увидел, что какая-то женщина открыла калитку и вышла в поле. Она несла узел. Это была служанка из усадьбы. Вдали появился мужчина и пошел навстречу женщине. Они легли на землю. Женщина задрала юбку; в лунном свете стали видны круглый живот и худые бедра. Потом она поднялась, развязала узел. Самбо лежал неподалеку и хорошо все видел. Мужчина жадно глотал зерна пшеницы и картошку. Оставил бы хоть кожуру! Собака встала и смиренно поплелась к людям. Женщина вскрикнула, показывая пальцем на пса, и мужчина обернулся.

— А, черт! — выругался он и швырнул в собаку камнем.

Самбо отскочил, спрятался за деревьями и терпеливо ждал. Должны же оставить хоть кожуру! Наконец люди ушли, каждый в свою сторону. Тогда Самбо выполз из укрытия и побрел туда, где они сидели. Жадно, тщательно обнюхал он землю. Пахло самкой, картошкой и пшеницей, но есть было нечего. Мужчина съел картошку вместе с кожурой.

Еще хуже пришлось Косматому.

Однажды он вспомнил про донью Чавелу, которая жила у горной дороги. Как-то раз, возвращаясь из города, донья Чавела встретила Антуку и пасущих стадо собак.

— Эти собаки умеют пасти овец? — спросила донья Чавела, женщина болтливая и любопытная, всегда готовая поговорить.

— Конечно, — ответила Антука и, показав на отставшую овцу, приказала Косматому. — Пригони ее!

Косматый побежал и, лая и прыгая вокруг овцы, загнал ее в середину стада. Потом вернулся к Антуке.

— Ай-яй-яй! — воскликнула донья Чавела. — Вот это собака… Чудо, а не собачка.

Она вынула из сумки булку — из тех, что купила в городе, — и дала псу. И вот, вспомнив про добрую донью Чавелу, Косматый пошел к ней. Она сидела у очага и жарила маис.

— Что ему надо, этому паршивому псу? — воскликнула она.

Косматый медленно приближался к дому.