Дело государственной важности - Вячеслав Денисов

Последнее подвигло главного администратора к очередному штурму неприступной крепости. Собственно, ради этого Павел Маркович и остался на ночь. Но администратор не понимал, что этим предложением он Майю не завлекает, а, наоборот, не оставляет себе шансов. Она отказывает, обозленный Яресько уходит к себе, а номер 308 превращается в штаб-квартиру преступной организации, именуемой союзом «Занкиев – Майя», интересующейся только деньгами, и ничем более.

И вот, выбрав момент, Майя заходит в номер к Резуну. Поводов к тому может быть множество, однако, как бы они ни выглядели, становится ясно, что зашла Майя не зря, а зайдя, старалась вовсю.

Судебно-медицинская экспертиза установила, что Резун сначала умер, а потом разделся. Такое обычно бывает, когда хотят выставить лицо в неприглядном свете. Можно было предположить, что Майя исполняла танец живота, играла глазами – глядя на Майю, вполне веришь этому. Однако это было лишним, и вот почему.

В желудке Резуна было обнаружено пиво и креветочная масса. Несдержанность губернатора к деликатесам, вероятно, и предопределила его дальнейшую судьбу. Принятое на ночь пиво после перелета и целого дня забот усыпило его и завалило могучее тело на кровать.

Майи в номере в этот момент не было, потому как пить портер ей было нельзя, и самым лучшим способом опоить Резуна было выставить креветки (подарком от гостиницы), а самой удалиться по служебной надобности.

Когда Майя вернулась, Резун был недвижим. И ей, как тогда, в Бабушкине, осталось лишь довести дело до конца. На этот раз рука ее не дрожала, потому как на кону стояла чудовищная, по ее меркам, сумма. И девушка сделала все так, как велел Занкиев, понимающий толк в перерезании глоток. Развалив горло губернатора, она накрыла его одеялом, а потом, наверное, сама долго удивлялась, как порою медленно умирает человек и как быстро порою зарабатываются крупные суммы денег.

Майя забирает из кейса убитого ею губернатора документы, как велел Занкиев, и уходит.

Но это не вся история. Любой, кто прибудет в гостиницу от прокуратуры, первым делом начнет выяснять, кто в номер Резуна заходил, с какой целью, и круг подозреваемых уместится на одной пятерне следователя.

Риск в подобном деле недопустим, говорил Майе Занкиев.

И Майя понимает, что ей нужно алиби. То есть доказательство того, что она в момент смерти Резуна находилась в другом месте. Кто это алиби может подтвердить? Не тот, говорил ей Занкиев, кто тебе предан, а, наоборот, кто сможет продать тебя при первом удобном случае. Обмануть человека, который подтвердит твое алиби, – вот главное искусство злодея, говорил Занкиев, понимающий толк в этом деле…

«Филипп, – сказала Майя, лукаво теребя телефонный шнур, – меня съедает тоска». – «Нет проблем, – ответил ей Колмацкий, только что снявший брюки, но после звонка снова их надевший, – я сейчас буду». – «И я буду», – подтвердила Майя и приготовилась к встрече.

Пустовал триста четвертый номер, из которого должна была этой ночью выехать крашеная блондинка лет тридцати пяти на вид. Об оставлении номера было известно заранее, и это дало возможность Майе приготовить идентичный парик.

Следователь Кряжин не поленился спросить о таком в магазине напротив гостиницы, и там сообщили, что такой был продан в восемь часов вечера двадцать третьего сентября. Продавщицы постоянно записывают в свои общие тетрадки проданный товар – для отчета хозяину.

Крашеная блондинка – на тот случай, если не пройдет номер с «кавказцами». Это Майе, наверное, тоже подсказал Занкиев, очень хорошо понимающий разницу между кавказцами и цыганами. Подставить незнакомку нетрудно – в ее номер будет унесен весь мусор из триста семнадцатого номера.

Заказав в триста четвертый номер пиво и рыбу – свое любимое блюдо, Майя назвала прислуге время по телефону – двенадцать часов. И даже пригрозила, что выпотрошит прислугу, если та опоздает хотя бы на минуту.

Где-то в половине двенадцатого Майя отправляет Колмацкого в душ, а сама отправляется к Резуну. Тот уже готов к смерти, и Майя делает все быстро и умело.

Во второй раз уже почти стерильный коридорный направляется в ванную без пяти минут двенадцать. В это же время Майя быстро проходит коридор…

И в этот момент ее замечает Маша Райс, молоденькая горничная, которой выпал случай прислуживать вздорной бабе из триста четвертого номера, заказавшей кету.

Когда-то Майя призналась, что ходила ночью в другой номер, чтобы взять бутылку нарзана. И даже назвала номер – триста девятнадцатый. Взяла минеральную и вернулась в номер. А вот Маша рассказала, и ей совершенно незачем было лгать, как Майя уходила в сторону увеличения номеров, что-то пряча у себя на груди. Увеличения, а не уменьшения! Если учесть, что роман с Колмацким происходил в триста втором номере, то уходить с прижатой к груди бутылкой нарзана она могла только из триста девятнадцатого номера, а это значит, что должна была двигаться в сторону уменьшения номеров, а не увеличения!

Майя прятала у себя на груди вовсе не бутылку нарзана. И торопилась не к Колмацкому.

Итак, пока Маша прячется за выступом в стене, Майя проходит в номер, накидывает на коротенькое платье горничной халат, надевает парик и укладывается спиной к входу читать книгу. Она хорошо знает порядки в гостинице, а потому оставляет на столике купюру для прислуги. Поворачиваться к Маше лицом нельзя, но… Но женщина в парике так хорошо знает порядок приема чаевых, что, даже не видя эмоций горничной, щелкает пальцами – «возьми!».

Быть может, эта женщина часто бывает в гостиницах, а потому знает и порядки. А может быть, эта женщина знает порядки так хорошо потому, что… сама горничная?

Как бы то ни было, Генеральная прокуратура теперь имеет три факта.

Факт первый: те минуты, когда умирал Резун, горничная Майя провела в триста девятнадцатом номере с Колмацким. И тот это уверенно подтверждает.

Факт второй: из номера, где ночевала блондинка, был вынесен мусор, среди которого находился парик и квитанция на оплату счета Резуна.

Факт третий: в триста восьмом номере куражились кавказцы с каким-то «светлым» мужчиной, и вид их был далек от законопослушания.

Второй и третий факты – так, на случай осложнения ситуации. Но именно они должны были выстроить окончательные версии Генеральной прокуратуры. Нельзя же из одного невероятного, но очевидного, пытаться выстраивать другое, еще более невероятное!

А вот первый постулат – фундамент. Майя к убийству не причастна, и Филипп Колмацкий, который непременно расколется при допросах, лучшее тому подтверждение.

– Я все никак не мог понять, Майя, – отпив из стакана на столе воды, уставшим голосом сказал Кряжин, – зачем ты вызывала меня на ту квартиру ночью? И все удивлялся опытности в даче чаевых блондинки. А совсем недавно понял, что ничего сверхъестественного в этом нет. Ты знаешь, как правильно подавать и принимать мелочь. А тот вызов в ночь…

Он улыбнулся, невидимый для собеседницы, и прикурил сигарету.

– Я действительно был похож на «Скорую помощь». Нужно было подлечить твою будущую версию подтверждением того, что в коридор ты выходила для того, чтобы сбегать за нарзаном. На самом же деле ты видела, что твои маневры с гостиничными номерами заметила Маша, вошедшая к тебе, посветлевшей волосами, двумя минутами позже. Странно, правда? Зловредная баба из триста четвертого номера строжится и грозится разнести гостиницу в пух и прах, если горничная опоздает с пивом. Когда же та опаздывает на пять минут, та молча благодарит ее чаевыми. Впрочем, это мелочь в череде шероховатых выступов поверхности, по которой ты скатывалась все ниже и ниже. Выступы, они ведь и для прокуратуры – выступы.

Не было никакой белокурой дивы. Не было никаких кавказцев, покинувших гостиницу в тринадцать часов на следующий после убийства Резуна день.

Была Майя, горничная «Потсдама», исполнительница главной партии в чужой опере. И арию эту довести до конца не удалось. Она просит Колмацкого, с которым разделила ночь, отнести Резуну поднос. Допрашивать, конечно, будут Филиппа. Яресько, питающий к нему неприязнь, покажет, конечно, на него. Колмацкий будет врать, потом расколется и скажет правду. И Майя подтвердит алиби коридорного следователю, который даже не догадается о том, что это алиби для горничной.

На том конце таилось молчание.

– Знаешь, Майя, – Кряжин помедлил, угадывая, какую реакцию вызовет его сообщение, – мне хочется знать, как ты сейчас себя чувствуешь.

– Я поражена изумлением и вашим очевидным психическим расстройством. Пока моя вина лишь в том, что я не доехала до деревни и вернулась в Москву. И это мне хочется знать, по какому праву вы мне все это рассказываете!.. – выговорила на одном дыхании она. – Вы представляете, что вам придется все это доказывать?!

Что ж… С этим голосом еще придется повозиться. Это не Колмацкий и не Яресько. И даже не христопродавец Власов.