Гуарани - Жозе Аленкар

То, что Сесилия будет кричать и он, Лоредано, не сможет заглушить этот крик, мало его смущало. Прежде чем кто-либо проснется, он доберется до противоположного конца дома и там, по одному его слову, на помощь ему придут огонь и железо.

Руи подожжет пучки соломы, а ножи остальных вонзятся в горло спящих.

Потом, среди всеобщего ужаса и смятения, два десятка дьяволов довершат начатое дело и, подобно злым духам древних легенд, исчезнут с первыми лучами зари, как только окончится этот кровавый шабаш.

Они поедут в Рио-де-Жанейро. Лоредано был уверен, что найдет себе верных и преданных слуг в лице этих бандитов, связанных узами преступления и страхом перед опасностью, одинаково одержимых жаждой обогащения.

В то время как измена проникла в дом, угрожая покою, счастью, жизни и чести, обитатели его были погружены в спокойный безмятежный сон — никто из членов семьи дона Антонио де Мариса не представлял себе, какая беда нависла над ними.

Лоредано был так силен и ловок, что сумел подобраться к кровати девушки, ни одним шорохом не выдав своего присутствия. Во всем доме никто не проснулся.

Услыхав трепет голубиных крыльев, итальянец опомнился и решил не терять больше времени. Он открыл комод Сесилии, вынул оттуда ее шелковые и полотняные платья, аккуратно сложил их, завернул в одну из лежавших на полу шкур и положил на стул, чтобы потом ему легко было захватить их с собою.

Было что-то необъяснимое в поступках этого человека. Совершая преступление, он не забывал, что должен чем-то утешить девушку в ее горе, и заботился о том, чтобы во время нелегкого переезда, который ей предстояло совершить, она имела под рукою необходимые вещи.

Закончив все приготовления, итальянец открыл дверь в сад и стал думать, какой путь ему лучше избрать. Надо было все рассчитать — ведь едва только Сесилия окажется у него на руках, ему придется бежать не переводя дыхания, бежать без оглядки.

Дверь эта была в углу комнаты, как раз напротив прохода между стеной и кроватью. Надо было сразу же схватить Сесилию и выбежать вон.

И вдруг, когда он уже наклонился над кроватью, послышался вздох или, может быть, даже стон, сдавленный и тревожный.

Итальянец задрожал; волосы его стали дыбом; капли холодного пота выступили на его бледном, искаженном от страха лице.

Потом он понемногу вышел из оцепенения; глазами лунатика он стал оглядывать комнату.

Ничего! Мертвая тишина. Ни одна ночная бабочка не шелохнулась; все вокруг спало — бодрствовало одно лишь преступление, словно то был некий демон, злой гений наших старинных легенд.

Все было тихо. Даже ветер, казалось, спрятался где-то в чашечках цветов и уснул в этой напоенной ароматами колыбели, словно на груди у любимой.

Итальянец пришел в себя после неожиданного испуга. Он шагнул вперед и склонился над постелью.

Сесилии что-то снилось.

У нее было счастливое лицо. Покоившаяся на груди рука шевельнулась во сне, задела висевший на шее маленький эмалевый крестик, и он касался теперь ее губ. До слуха Лоредано донесся едва уловимый шелест дыхания, похожий на звуки арфы.

На губах Сесилии затрепетала улыбка: потом это была уже не улыбка, а что-то похожее на поцелуй, и, наконец, ее губы раскрылись, и вместе с дыханием вырвалось слово:

— Пери!

Рука ее снова упала на батистовую рубашку.

Итальянец выпрямился. Он был бледен.

Он никак не мог заставить себя коснуться этого тела, такого целомудренного, такого непорочного; он не решался взглянуть на это лицо, светившееся невинностью и чистотой.

Но время не ждало.

Он сделал над собою усилие, уперся коленом о край кровати, закрыл глаза и протянул руку.

V. БОГ РАСПОЛАГАЕТ

Рука Лоредано была. уже над кроватью, но в то мгновение, когда она потянулась к Сесилии, что-то с силой отбросило ее назад.

Неизвестно откуда пущенная стрела с быстротой молнии разрезала воздух, и, прежде чем итальянец мог услыхать ее пронзительный свист, рука его оказалась пригвожденной к стене.

Авентурейро зашатался и упал на пол за кровать; это его спасло, ибо вторая стрела, такая же стремительная и пущенная с не меньшей силой, впилась в стену в том самом месте, куда только что падала тень от его головы.

Вокруг девушки, спавшей безмятежным сном, разыгралась безмолвная драма.

Корчившийся от боли Лоредано понял, что случилось. Он догадался, что стрелу эту пустил Пери. Не видя индейца, он уже ощущал его приближение, чувствовал, что тот полон ненависти и гнева и будет мстить за обиду, нанесенную его сеньоре.

Негодяй испугался. Кое-как приподнявшись и став на колени, он впился зубами в стрелу, приковавшую его руку к стене, вытащил ее судорожным рывком, вскочил и, обезумев от ужаса и отчаяния, кинулся в сад.

Через несколько мгновений после того, как вторая стрела упала в комнату, листва дерева, высившегося напротив окна Сесилии, зашевелилась, и человеческая фигура, повисшая на гибкой ветке, раскачавшись над пропастью, спрыгнула па карниз.

Затем, ухватившись за косяк окна, человек этот с поразительной ловкостью скользнул в комнату; в эту минуту свет озарил его стройное, гибкое тело.

Это был Пери.

Индеец подбежал к кровати и, увидев, что его сеньора цела и невредима, вздохнул с облегчением. В самом деле, девушка лишь повернулась на другой бок и продолжала спать так крепко, как спят только в юности и только те, у кого душа чиста.

Пери хотел было кинуться за итальянцем и убить его, как уже убил двух его сообщников. Но, подумав, он решил, что нельзя оставить девушку беззащитной, чтобы она, чего доброго, не подверглась новому нападению, и решил прежде всего позаботиться о ее спокойствии и безопасности.

Первой мыслью индейца было задуть свечу. Лишь после этого он приблизился к постели Сесилии и заботливо укрыл ее покрывалом из дамасского шелка.

Ему казалось, что, если он бросит взгляд на спящую, он этим ее оскорбит; он был убежден, что тот, кому случится увидеть эту скрытую от всех красоту, не должен больше глядеть ни на что на свете.

После этого Пери навел порядок в комнате; он сложил платья Сесилии в комод, опустил жалюзи и закрыл окно, отмыл оставшиеся на стене и на полу пятна крови; все это он проделал так осторожно, что ничем не потревожил сон своей сеньоры.

Затем он приблизился снова к постели и при бледном свете ночника еще раз взглянул на ее прелестное лицо.

На душе у него было легко; он был так счастлив, что подоспел вовремя и помешал оскорбить свою сеньору и, может быть, даже совершить над ней злодеяние; счастлив оттого, что она спокойна и улыбается, оттого, что ей не пришлось испытать ни волнения, ни испуга. И ему захотелось чем-нибудь выразить свое чувство.