Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

и всё же прекрасные минуты перед выходом артиста на сцену!.. Ах, Диляфруз, Диляфруз! Не сумела ты утешить беспокойную душу старого мастера сцены!

Днём, во время обхода Гульшагиды, – Магира-ханум ещё не приступила к работе, – Николай Максимович обратился к ней с тем же вопросом:

– Говорят, что вы сегодня идёте в театр?

– Почему это интересует вас?

– Ах, Гульшагида Бадриевна, разве вы не понимаете, что мне теперь осталось только радоваться и завидовать тем, кто посещает театр, – ответил актёр. – Войти в зал театра – это ведь счастье!

– Я не совсем согласна с вами, – сдержанно ответила Гульшагида уже в дверях палаты. – У зрителя тоже бывает плохое настроение.

Острый, намётанный взгляд Николая Максимовича давно уже подметил, что беспокойные думы и волнения, – возможно, одного и того же характера, – тревожат и Гульшагиду и Диляфруз. Человеку с большим жизненным опытом не так уж трудно было угадать, какие именно чувства могут волновать сердце совсем юной девушки и молодой одинокой женщины. Их заветные тайны не столь уж глубоко спрятаны. Николай Максимович по нескольку раз в день видел их, наблюдал за ними, заставлял их невольно вздрагивать и смущаться, когда задавал на первый взгляд невинные, а вообще-то, пожалуй, беспеременные вопросы.

Растерянные взгляды, неуверенные улыбки и многие другие, едва уловимые, приметы безошибочно говорили ему: по каким-то неизвестным причинам Гульшагида и Диляфруз лишены радостей взаимной любви. А ведь в таких случаях положение девушек и женщин даже в наш век равноправия довольно затруднительно. Говорят, где-то в Африке девушка, если она первая хочет выразить свою любовь к юноше, варит и относит ему кашу. У наших девушек нет подобных обычаев. И далеко не каждая наберётся смелости и найдёт деликатный способ выразить свои признания.

Уже сдав дежурство, Гульшагида ещё раз зашла в палату, чтобы вернуть Зиннурову тетрадь.

Николаю Максимовичу, конечно, надо было сейчас же вмешаться:

– Ну как, есть что-нибудь стоящее в каракулях нашего бумагомарателя?

Гульшагида укоризненно улыбнулась.

– Вы, Николай Максимович, довольно часто ставите людей в неловкое положение. Я ведь могла б объясниться с автором и без ваших подсказок. Этот разговор, как я понимаю, требует известной тактичности…

– К чёрту дипломатию! – забушевал актёр, не давая Гульшагиде договорить до конца. – Из опасения – что скажет княгиня Марья Алексеевна! – мы наносим вред искусству. Об искусстве надо говорить правду, пусть самую горькую.

Вмешался смущённый Зиннуров:

– Николай Максимович, речь идёт не о законченном произведении, а всего лишь о записной книжке литератора, о его хозяйственной сумке, с которой он ходит на базар жизни и складывает в неё всё, что увидел и услышал.

– Дорогой Хайдар, не забывайте о записных книжках Чехова!

Зиннуров невольно рассмеялся.

– Простите, Николай Максимович, вы как-то говорили о себе, что потеряли остроту мысли, день-деньской глядя на белый потолок нашей палаты. В данном случае вы сопоставляете совершенно разные вещи. Чеховы редко рождаются на свет. Антон Павлович – один из великих художников, создавших бессмертные творения для народа. У Чехова каждое слово, каждый штрих наблюдений – крупицы чистого золота. А я всего лишь пылинка литературы. Если Гульшагида-ханум подойдёт к моим заметкам с такими же высокими требованиями, как подходите вы, я не посмею дать ей больше ни одной страницы.

– Не беспокойтесь, Хайдар-абы, – заверила Гульшагида, – я сумела понять вас. К тому же вы ещё не знаете моего мнения. А может быть, и не хотите знать?

– Как так – не хочу! Я дал вам тетрадь именно с целью узнать ваше мнение.

– Искренне признаюсь, – начала Гульшагида, – я всё прочла с интересом. Короткие, зачастую ещё не связанные между собой эпизоды в целом создают убедительный, зримый образ доктора. Я тоже немного знаю этого человека. Когда-нибудь расскажу вам о его семье, об их жизни, – возможно, это пригодится вам. Но вы увидели его со стороны, почти неизвестной мне. И это ещё больше заинтересовало меня. Надеюсь, не менее интересны и другие тетради. Я очень хотела бы прочесть продолжение ваших записей.

– В других моих тетрадях доктор уже не фигурирует, – признался Зиннуров. – Я тогда вскоре выписался из больницы, стал бывать в доме у доктора. Это уже не то. К тому времени мой герой тоже вернулся к своей любимой работе, и ему некогда стало говорить со мной…

– Значит, в следующих тетрадях показаны другие люди… – начала было Гульшагида.

Но Николай Максимович не дал ей закончить, повернул разговор на свой обычный лад:

– Гульшагида-джаным, не думайте, что этот тихоня так прост. Знаете, зачем он дал вам прочитать свою тетрадь? Намерение у него золотое в самом прямом смысле этого слова. Он надеется, что вы поможете ему дописать вторую половину романа. Так оно и есть. Да, да! А гонораром он не поделится с вами.

– Если бы это было в моих силах, я с удовольствием помогла бы безвозмездно, – опять улыбнулась Гульшагида. – Гонорар мне не нужен.

– Слово – алмаз! – Николай Максимович протянул Хайдару руку. – Вот как устраивают дела, друг Хайдар. За то, что я бесплатно сосватал вам в соавторы Гульшагиду-ханум, надеюсь, мне перепадёт бутылочка коньячку.

Все, кроме Ханзафарова, невольно рассмеялись. Разговор пошёл своим чередом вперемежку с шутками. Наконец Гульшагида опять напомнила Зиннурову о своём желании прочитать следующую тетрадь.

– Завтра у меня как раз выходной, – объяснила она.

Зиннуров ответил, что хоть и боится обидеть Гульшагиду, но сегодня не может дать тетрадку.

– Почему я должна обижаться? – возразила Гульшагида. – Я просто хотела бы понять ваше нежелание.

– Я ведь предупреждал, Гульшагида-ханум, что мои записки похожи на базарную сумку, а в базарной сумке чего только не бывает, – ведь на рынке иногда покупаешь и недорогие вещи.

– Не огорчайтесь, Гульшагида Бадриевна, – опять вмешался актёр. – Перед тем как идти в театр, вам надо думать о более приятных впечатлениях, нежели чтение этих записей. Например, кто сядет справа от вас, кто – слева, кто – впереди. Знаете, я, например, люблю, когда передо мной сидит молоденькая девушка, и мне всегда хочется подёргать её за розовое ушко или локон.

– Ладно, Николай Максимович, как заступлю на дежурство, непременно дёрну кого-нибудь за ушко, чтоб не говорил лишнего. – Гульшагида взглянула на часы. – До свидания, мне пора.

При Гульшагиде Ханзафаров не вмешивался в разговор, но стоило ей выйти, он вдруг захохотал.

– Сосватал, говорите!.. Думаете, такая красивая молодая женщина позарится на деньги Зиннурова, который, можно сказать, еле дышит!

Как ни топорна была шутка, все громко рассмеялись. А Зиннуров сказал Ханзафарову по-татарски:

– Как всегда, дядя, ты ткнул пальцем в небо!

Гульшагида, проходя коридором, услышала этот смех и невольно остановилась, подумав: «Неужели это надо мной? Какой