Создатель балагана - Алексей Верт

Глава двадцать четертая.

Вершины и свершения

– Тяжело, – просипел Гераклид и оглушительно чихнул. Попытался вытереть нос рукавом и уронил бочонок – третий раз за последние пять минут.

– Всем тя…

– Нет, – аргументы не действовали. Скульптору, художнику – да и в целом духовно богатому человеку – было жарко, неудобно и гадко, и эти личные неудобства с лихвой перевешивали командный дух, обязательства и необходимость соблюдать маскировку. – Нет, мне тяжелее! Ты только посмотри на нос! На щеки! И даже шея, а…

Вместо того, чтобы поднимать упавшую ношу, Гераклид страдальчески тыкал себе в лицо:

– Раздражение! Шелушится! Вот, вот и вот!

Флавия громко фыркнула.

Юлиус возвел глаза к небу.

Успешно опробованный на поросенке способ превращения обычного существа в сказочное – при помощи золотой краски и подручных материалов – работал на все сто. Из Юлиуса получился худой сатир с кустами шерсти, торчащими из огромных ушей, глуповатой улыбкой и пританцовывающей походкой. А Гераклид, кожа которого сразу же «заявила» о нежелании мириться с краской, выглядел как сатир-пропойца с красной рожей и припухшими глазками.

Гермес, увидев его в подобном обличии, долго смеялся, да так, что пришлось после успокаивать Аквуса и заверять, что ухахатывался бог обмана над тем, как ловко Гераклид обманет небожителей.

– Наконец-то внутреннее содержимое совпало с внешним, – шепнул Гермес на ухо Юлиусу в тот момент. И добавил, уже для всех. – Маскировка хороша, но любой небожитель, оказавшись рядом, раскусит ее в момент. Хотя… пока вы с этими бочками дотащитесь до вершины, от вас будет вонять, как от самых натуральных козлов – к вам и близко никто не подойдет.

Нельзя сказать, что мошенник полностью поверил, но на всякий случай решил перестраховаться. Неприглядная и в чем-то даже неприятная сторона жизни сатиров была похожа на правду.

– А ну пошевеливайтесь, чего встали!

Флавия, надо сказать, идеально вошла в роль. Как будто всю жизнь правила винным караваном с двумя сатирами-прислужниками. А уж как она обращалась с кнутом… просто сказка!

– Сама бы пошевелилась, – буркнул Гераклид. – Легко тебе там, на телеге. Давай, слезай вниз. Взяла бочонок в руки и пошла, я и сам могу править!

В последнем Корпс изрядно сомневался, но возразить он не успел. Кнут просвистел совсем рядом с Аквусом. Скульптор от удивления и страха упал, бочонок выскользнул из рук, ударился о землю и покатился. С каждым его взлетом падало вниз сердце мошенника, который отчетливо представлял, как доски разбиваются об камень. И отборнейшее вино, взятое у самого Диониса, выливается на землю.

И уж если у Юлиуса такое творилось на душе, то не стоит и говорить, как переменилась в лице Флавия.

– Неповоротливая тупоголовая свинья! – выкрикнула она и принялась размахивать кнутом так, что уши заложило от свиста.

Плеть не попадала по Гераклиду, а всего лишь задевала волосы, но тот каждый раз вскрикивал, словно его стегали по-настоящему. Юлиус понял, что надеяться на скульптора бесполезно – пришлось мошеннику бежать вдогонку за бочонком, который – слава Фортуне! – застыл на одном из пригорков. Возвращаясь назад с тяжеленной ношей, Корпс преисполнился уважения к настоящим сатирам, которые вот так вот и жили из года в год, и одновременно с тем подумал, что ноша мифических существ иной раз бывает очень тяжелой. Как в что ни на есть прямом, так и переносном смысле – постоянно кто-то пытается поймать, убить, вырвать клок шерсти или ещё что-нибудь для своих ритуалов. В общем, быть близко к небожителям получалось накладно, как ни крути.

«И скоро мы будем очень близко», – подумал мошенник, заметив, что до входа осталось всего ничего.

…

«Вход» в обиталище богов выглядел как широкий мраморный порог с резными орнаментами и картинами на исторические темы. Долго разглядывать их мошенник не стал – рядом переминались с ноги на ногу крепкие ребята с ритуальными копьями и вполне неритуальными арбалетами, смотрели парни хмуро и недоверчиво, и оставаться даже лишнюю секунду рядом с ними Юлиусу абсолютно не хотелось. Однако он успел отметить, что автор рисунков знал о прошлом явно больше, чем преподаватели истории в школах.

Например, гарпии, отнимающие повозку у Гелиоса – кто бы мог представить себе такое?

Или Афродита, которая спорит с Венерой в зеркале и явно страдает от раздвоения личности.

Но особенно Юлиуса почему-то порадовал удирающий от лернейской гидры Геракл. Он бежал, смешно размахивая руками, с таким растерянным выражением лица, что становилось ясно – двенадцать подвигов ему дались явно не так просто, как об этом рассказывали официальные источники.

– Ну, и?.. – вопросительно прохрипел Гераклид, озираясь по сторонам.

В ответ Флавия молча показала ему кулак и достала из складок юбки припрятанную там бумагу. Пробежала ее глазами, утвердительно кивнула, закусив губу, и показала хлыстом:

– Нам направо, во-о-он к тем кустам. А дальше будет тропинка.

Аквус возмущенно фыркнул, всем своим видом показывая, что он думает об идее идти дальше и о ситуации в целом, а главное – об Олимпе в частности. В принципе, мошенник его понимал.

Если не знать, что находишься на вершине мира, имелся шанс прохлопать ушами всю торжественность момента. Ибо декорации подкачали. Или их просто не удосужились завезти сюда.

Горное плато выглядело как тысячи подобных ему. Трава, низкорослые деревца, груды булыжников, десятки переплетающихся тропинок и роса под ногами. Самое обычное место. Не верилось, что именно отсюда вершились судьбы Земли. Ничего необычного. Ни грамма возвышенного. Даже воздух – и тот перестал быть разреженным, как на подходах к порогу, и привычно пах цветочной пыльцой, пылью и морем….

Стоп.

Каким еще морем?

Юлиус потряс головой, чтобы разрушить иллюзию.

Сначала ему показалось, что ничего не изменилось. А потом – всего лишь сместилась точка зрения, мир раскрылся под другим углом – и у мошенника захватило дыхание.

Здесь все детали были идеально выверены. Нарисованы, посажены, слеплены так, что казалось, будто ты вернулся в детство. Будто десятки и сотни моментов «где-то я это уже видал, может, во сне?» сложились наконец в мозаику, и ты оказался в месте из собственных грез. Выпуклых и живых в своей обыденности. Обычности. Сон, который можно потрогать рукой. И ты внутри него – всего лишь песчинка.

Будто пропала тяжелая бочка, и перестала ныть стертая пятка, и Юлиус даже на секунду забыл, зачем вообще сюда пожаловал…., но тут винный караван Диониса с тележкой, жрицей и двумя нелепыми сатирами дотопал до кустов. И свернул налево. А потом еще раз налево.

– Ах… – Гераклид выронил бочонок одиннадцатый раз за день, но впервые на него никто не огрызнулся.

Тот из поэтов, кто взахлеб разливается о волшебных олимпийских пирах, о золотом винограде и искристом вине, об амброзии и ее божественном вкусе, об изысканных блюдах и кружевных хрустящих салфетках… тот не подарит своим слушателям и сотой доли великолепия, которое открылось перед «пьяным караваном».

Парящие в воздухе молочно-зеленые огоньки.

Распускающиеся и тут же вянущие цветочные звездочки на длинных лианах.

Столы под лилово-золотистыми скатертями, которые ломились от сладостей. Орехи в меду и розово-медный джем из груш, сваренных в молодом вине. Тушеная дичь – а рядом с ней высокие хрустальные бокалы с переливающимся кармином.

Вместо скучных стен пиршественного зала – перламутровые ленты из невесомой ткани, пляшущие на ветру.

И Они – боги, полубоги и герои. Звонко смеющиеся, хлопающие друг друга по плечу, громко бахвалящиеся своими успехами и с хохотом пересказывающие поражения. Те самые легкомысленные, тщеславные, гордые и веселые, на которых равняются все дети, успев едва выпутаться из пеленок.

Правда, кое-кого все-таки не было. К примеру, Юлиус так и не смог высмотреть Зевса, Афину, Артемиду, Аполлона и еще многих из старых и сильных богов.

Или уже не таких сильных?

– Как будто уже победили и празднуют, – пробормотал Корпс.

– Боги! – благоговейно воскликнул наконец понявший, что это не сон, Гераклид.

– Знатная пирушка, – одобрительно прицокнула языком Флавия.

Найдя распорядителя и оставив его разбираться с вином, жрица смущенно улыбнулась и исчезла в толпе, слегка прихрамывая на еще не до конца зажившую ногу.

– Я, это, тоже погулять схожу.

Все в Аквусе, от поднятых жалобных глаз до кончиков пальцев, на которые он привстал от нетерпения, выражало покорность, смирение и мольбу. В руках художника Корпс заметил скомканный лист бумаги. На лице мошенника засияла довольная улыбка.

– Автографы собирать?