Королевские бастарды - Поль Феваль

– Ри-ки-ки-ки! – пропел Жафрэ.

– Ки-ки! – послышалось в ответ из-под ткани, которой был прикрыт вольер.

Жафрэ отпрянул, побелев как мел.

– Кто-то не спит, – прошептал он, – в такой-то час! Вот странно!

Жафрэ, одолеваемый нежной заботливостью, приподнял бы, наверное, краешек ткани, но Маргарита, которая покидала комнату последней, обернулась в дверях и проговорила:

– Идемте, милый друг! Ваше место – там, в малой гостиной! Вы же – посаженый отец!

И, как всегда, послушный Жафрэ поторопился догнать процессию.

Гостиная в четыре окна опустела. Теперь в ней царила мертвая тишина.

Но вдруг под покрывалом вольера началась какая-то возня; раздался писк, захлопали крылышки точно так же, как перед разговором влюбленных.

В вольере будто вспыхнул маленький бунт.

В первый раз этот скандал лишь собирался разгореться, но тут же угас.

Теперь же писк становился все громче, будто мелкая ссора крылатого народца переросла в гражданскую войну.

Под покрывалом во всех углах вольера слышалось возмущенное «ки-ки» и «ри-ри». И если бы добрейший Жафрэ был в этот момент в комнате, его любящее сердце облилось бы кровью.

Вскоре обнаружилась и причина всех этих странностей.

Покрывало зашевелилось, заскрипела сетка, послышалось громкое сопение, потом ткань приподнялась, и появилась разгадка в виде Адели Жафрэ – совиные глаза прищурены, с ястребиного носа вот-вот свалятся очки. Почтенная дама выбиралась из вольера через дверцу, в которую когда-то входил покойный страусенок.

Госпожа Жафрэ была красна, как помидор, – а ведь она никогда не отличалась хорошим цветом лица; ее глубоко посаженные совиные глаза едва не вылезали из орбит.

– Черт подери! – ругалась она. – Ну и запах у этих птичек! Да кто же это вынесет?! У-у, Жафрэ, идиот! Слушать, конечно, хорошо, но дышать невозможно!

Госпожа Жафрэ вытащила из кармана оплетенную бутылочку весьма невинного вида и крепко присосалась к горлышку; по гостиной поплыл аромат доброй водки.

– Нет, этим голубкам не суждено прожить долго! – проворчала почтенная дама. – Всего мне услышать не удалось, но кое-что до моих ушей все-таки долетело. Да-а, сведения недурные! Надо будет приглядеть за милыми птенчиками, когда они встретятся на улице Миним. Вот чего совсем невозможно было разобрать, так это разговора о докторе Ленуаре. Шипели, шипели – ни слова не понять! Ну ладно! И так ясно: он начинает нас беспокоить, и надо его утихомирить.

Возгласы гостей, собравшихся вокруг корзины с подарками, донеслись до госпожи Жафрэ.

«А малышка крепко держится за своего однорукого, – думала она. – Прехорошенькая, однако, плутовочка! И с перчиком! Эх, будь я лет на пятнадцать помоложе, а может, и на двадцать пять!.. Да что там! Несмотря на мои годы, мы бы спели „ри-ки-ки“ как положено, но тут приходится столько шевелить мозгами… А молодой господин холоден, как шампанское в ведерке со льдом. Сидит, словно спеленутый, и живого в нем только и есть, что его поддельная рука. Красивый, однако, мальчик! Забавно смотреть, как Анжела выставляет его вперед, прикрывая своего Альберта. Но с ней у нас особые счеты, и я хочу поглядеть, как она будет рыдать! Как будет плакать кровавыми слезами, да, да, обязательно кровавыми…»

Госпожа Жафрэ сластолюбиво облизала губы языком и прибавила:

– Странная штука – темперамент! Похоже, ты все еще неравнодушен к этой дамочке, маркиз!

Облачко грусти набежало на морщинистое лицо старухи. Она шагнула к одному из больших зеркал и принялась рассматривать себя с головы до ног с выражением и комичным, и в то же время жутким.

– Тебя обошли, маркиз, обошли! Маркиз Анж де Тюпинье де Боже, любивший сто тысяч плутовочек, но возжелавший еще и красотку-племянницу, свою крестницу, Венеру, родившуюся из пены, черт подери! А Анжела, которую ты сделал герцогиней, над тобой посмеялась. Ради нее ты и совершил первое убийство в своей жизни, маркиз! Нет, она тебе этого не поручала, но дьявол уже завладел твоей душой, уже вошел тебе в плоть и кровь. А ведь куда лучше было бы убрать другого… проклятого доктора Ленуара! Все нити клубка, который тебе нужно распутать, тянутся к нему, маркиз! Но терпение, доберемся мы и до доктора! Анжела тебя терпеть не могла, маркиз. Ты был слишком стар, и на голове у тебя – ни единого волоса. Они таких не любят, черт их подери! Дались им эти волосатые!

Госпожа Жафрэ послала своему отражению воздушный поцелуй.

– Шутник! – сказала она разнеженно. – Вьешься, как муха возле меда, да и жалишь потихоньку. Без кинжала ты был бы прямо херувим, вроде благородного Энея или доктора Ленуара, но увы! – дамы не любят херувимов! Женщинам подавай темперамент! А уж темперамента у тебя хоть отбавляй! И кроме любви к прекрасному полу – ни одного порока. Ни малейшего пристрастия ни к выпивке, ни к картам. Так, пропустишь изредка глоток спиртного, чтобы подстегнуть воображение, или выкуришь трубочку… Ты проживешь и на тысячу двести франков жалованья, маркиз, моя кошечка!

Мигающий взгляд за стеклами очков светился безграничной и всепоглощающей любовью к себе. С нескрываемым удовольствием, если не сказать – со сладострастным наслаждением, милая старушка продолжала восхвалять собственную персону:

– Если когда-нибудь напишут твою биографию, мое сокровище, она увлечет всех, от швеи до принцессы. Сколько ролей ты сыграл, спасая свою голову! Да, ей недостает приятности, черт, но зато она так прочно сидит на плечах! Ты был тетушкой Майотт, королевой беглецов из Сен-Лазара, был церковным сторожем, кучером, директором ассоциации, строителем, потом – камнерезом, продавцом лимонада, членом благотворительного комитета. Чего ты только ни делал! Занимался банковскими операциями, игрой на бирже, ярмарочными фокусами, свадьбами, образованием юношества, гимнастикой… Единственное, чего ты не делал, – так это глупостей! Нет, и глупости делал. Взять хотя бы брак Анжелы с герцогом, принцем де Сузеем… Славный был человек, бедняга! Потом – сломанная рука Клемана… Я счел его сынком Абеля Ленуара и хотел сыграть с Анжелой шуточку. По временам мне казалось, что за все это мне сильно нагорит! Ах, Анжела, Анжела, стоило мне начать помогать или вредить ей, как мне тут же давали по рукам, но это сильнее меня, и я вынужден все время ею заниматься. Похоже, она – моя судьба.

Продолжая говорить – ибо Адель Жафрэ размышляла вслух, то посмеиваясь над своими воспоминаниями, то мрачнея – она отошла от зеркала и направилась к дверям кабинета. Войдя туда, милая старушка принялась расстегивать свое нарядное шелковое платье, несколько, правда, помятое после пребывания в вольере.

– Мы и без горничной обходимся, – бормотала она, раздеваясь.