Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

— Тем хуже для графства.

Эти упреки она выслушивала, не вникая в их смысл, — он не любит ее так, как любил раньше, а все остальное ей было безразлично.

Снова побрели они в молчании. Впоследствии рассказывали, что крестьянин из Уэллбриджа, отправившийся ночью за доктором, встретил на лугу двух влюбленных, которые шли очень медленно, не разговаривая, друг за другом, словно за гробом; и он увидел, что их лица встревожены и печальны. Возвращаясь позднее, он снова встретил их на том же лугу, и шли они так же медленно, забыв о позднем часе и ночном холоде. Озабоченный своими собственными делами — в доме у него был больной, — он скоро перестал думать об этой странной встрече и вспомнил о ней лишь много времени спустя.

В промежуток между первой и второй встречей с крестьянином Тэсс сказала мужу:

— Не знаю, что мне делать, чтобы ты не был по моей вине несчастен всю жизнь. Там, внизу, река. Я могу утониться. Мне не страшно.

— Я не имею ни малейшего желания прибавлять ко всем моим безумным поступкам еще и убийство, — ответил он.

— Я оставлю что-нибудь в доказательство того, что я это сделала сама — не вынесла позора. Тогда тебя не будут обвинять.

— Не говори глупостей, мне неприятно их слышать. Думать об этом — нелепо, ведь эта история скорее может вызвать насмешливые улыбки, чем послужить поводом для трагедии. Ты совершенно не понимаешь сущности происшедшего. Девять десятых увидели бы в этой истории только повод для шуток. Будь так добра, вернись домой и ложись спать.

— Хорошо, — покорно сказала она.

К этому времени они вышли на дорогу, ведущую к знаменитым развалинам Цистерсианского аббатства, позади мельницы, которая в давние времена была одной из монастырских служб. Мельница продолжала работать — потребность в пище вечна; аббатство было разрушено — ибо вера преходяща. Так как они шли не прямо, а кружили, то все еще находились недалеко от дома; поэтому Тэсс, повинуясь его воле, должна была только дойти до большого каменного моста и пройти еще несколько шагов по дороге. В доме все оставалось по-прежнему, и в камине еще не погас огонь. Внизу она задержалась только на несколько секунд, потом поднялась в свою комнату, куда отнесли вещи. Здесь присела она на край кровати, рассеянно осматриваясь по сторонам, и вскоре начала раздеваться. Когда она переставила свечу ближе к кровати, свет упал на полог из белой бумажной ткани; под ним что-то висело, и Тэсс подняла свечу, чтобы разглядеть, что это такое. Ветка омелы. Она тотчас же догадалась, что ее повесил здесь Энджел. Так вот что скрывалось в таинственном свертке, который так трудно было упаковывать и перевозить! А он не хотел ей объяснить, что в нем, говоря, что скоро она все узнает. Веселый и счастливый, повесил он здесь ветку. Какой нелепой и неуместной казалась сейчас эта омела!

Теперь, когда ей нечего было бояться и не на что надеяться, — она не верила, что он смягчится. Она легла в постель, словно оглушенная отчаянием. Когда скорбь становится бездумной, сон вступает в свои права. Часто люди счастливые борются со сном, но Тэсс была в том состоянии, когда желаннее его нет ничего на свете. Еще несколько минут — и одинокая Тэсс погрузилась в небытие; ее обволакивала ароматная тишина комнаты, которая, быть может, была когда-то брачным покоем ее предков.

Поздно ночью в дом вернулся Клэр. Он тихо вошел в гостиную, зажег свет и, видимо обдумав заранее линию своего поведения, постлал одеяла на старом диване, набитом конским волосом, превратив его в нечто напоминающее постель. Потом он разулся, крадучись поднялся по лестнице и остановился, прислушиваясь, у двери ее комнаты. Услышав ровное дыхание, он понял, что она крепко спит.

— Слава богу! — прошептал Клэр; но что-то кольнуло его в сердце при мысли — в ней была лишь доля истины, — что Тэсс, свалив свое бремя на его плечи, может теперь спать безмятежно.

Он повернулся, чтобы уйти, потом, колеблясь, подошел к ее двери. При этом взгляд его упал на одну из д’эрбервилльских дам, чей портрет находился над дверью в спальню Тэсс. Портрет, освещенный свечой, производил еще более неприятное впечатление, чем днем. Лицо женщины выражало зловещие намерения, всепоглощающее желание мстить представителям другого пола, — так показалось Клэру. Платье, сшитое по моде семнадцатого века, было низко вырезано, как у Тэсс, когда он отогнул ворот ее платья, чтобы надеть ожерелье. И снова его неприятно поразило сходство между ними.

Этого было достаточно. Он отошел от двери и спустился вниз.

Он оставался спокойным и холодным; маленький рот с плотно сжатыми губами свидетельствовал об умении его владеть собой; его лицо сохраняло выражение холодной апатии, которое появилось на нем, когда Тэсс окончила свою исповедь, это было лицо человека, который отныне перестал быть рабом страсти, но в освобождении своем не нашел счастья. Он размышлял о страшных случайностях, руководящих человеческой судьбой, о неожиданности событий. Когда он боготворил Тэсс — еще только час тому назад, — ему казалось, что нет существа чище, нежнее, девственнее, чем она, — но

Меньше чуть-чуть, и какие миры исчезли!{64}

Он заблуждался, говоря себе, что ее честное и невинное лицо не являлось зеркалом ее души, но у Тэсс не было заступника, который доказал бы ему обратное. Возможно ли, думал он, чтобы эти глаза, взгляд которых всегда подтверждал каждое ее слово, видели в этот же самый момент совсем иные картины, не похожие на то, что ее окружало.

Он лег на диван в гостиной и погасил свет. Спустилась ночь и завладела домом, спокойная и безучастная ночь, которая уже поглотила его счастье и теперь равнодушно его переваривала и готова была столь же безмятежно и невозмутимо поглотить счастье тысячи других людей.

Клэр проснулся на рассвете; серый рассвет крался, как человек, замешанный в преступлении. Клэр увидел камин с холодной золой, стол, накрытый к ужину, и две рюмки с вином, — вино уже не искрилось и подернулось пленкой; увидел стул Тэсс, не занятый теперь, свой стул и другую мебель, которая, казалось, в чем-то оправдывалась и задавала невыносимый вопрос: что же теперь делать? Сверху не доносилось ни звука, но через несколько минут раздался стук в наружную дверь. Он вспомнил, что должна прийти жена крестьянина, жившего по соседству, которая нанялась им прислуживать.

Присутствие постороннего человека в доме было бы теперь крайне неуместно, и Клэр, уже одетый, открыл окно и сказал ей, что сегодня утром они обойдутся без ее помощи. Она принесла кувшин с молоком, и он попросил поставить его у двери. Когда матрона удалилась, он отыскал в сарае дрова и быстро развел огонь. В кладовой нашлись яйца, масло, хлеб, и Клэр приготовил завтрак, — жизнь на мызе научила его хозяйничать. Дрова пылали в камине, и дым вырывался из трубы, словно увенчанная лотосом колонна; местные жители, проходя мимо, видели дым, думали о новобрачных и завидовали их счастью.

Энджел еще раз оглядел комнату, подошел к лестнице и обычным своим тоном сказал:

— Завтрак готов.

Открыв входную дверь, он вышел на свежий утренний воздух. Когда через несколько минут он вернулся, Тэсс уже спустилась в гостиную и машинально переставляла посуду. Она была совсем одета и, должно быть, оделась раньше, чем он ее окликнул, так как с тех пор прошло минуты две-три. Волосы она закрутила большим узлом на затылке и надела одно из новых платьев — бледно-голубое шерстяное, с белой оборкой у ворота. Казалось, лицо и руки ее застыли, — вероятно, она долго просидела одетая в холодной спальне. Подчеркнуто вежливый тон Клэра, когда он ее окликнул, пробудил в ней на секунду проблеск надежды, но достаточно ей было взглянуть на него, чтобы надежда угасла.

От пламенного чувства влюбленных осталась только зола. Острая боль вчерашнего вечера уступила место тяжелой апатии; казалось, ничто не могло снова вернуть им способность чувствовать.

Он заговорил с ней спокойно, и она отвечала так же сдержанно. Наконец она подошла к нему и начала пристально всматриваться в его резко очерченное лицо, словно забыв, что ее собственное лицо может служить объектом наблюдения.

— Энджел! — сказала она и умолкла, слегка прикоснувшись к нему пальцами, как будто едва могла поверить, что здесь перед ней находится человек, который был когда-то ее возлюбленным. Глаза ее не потускнели, бледные щеки еще не осунулись, хотя высыхающие слезы оставили на них блестящие полоски, а губы, обычно ярко-алые, были почти так же бледны, как и щеки. Жизнь еще пульсировала в ней, придавленной горем, но пульс стал таким прерывистым, что малейшее напряжение могло вызвать настоящую болезнь, — и тогда потускнеют ее глаза и губы станут тонкими.

Она казалась безупречно чистой — прихотливая обманщица-природа наложила такую печать девственности на лицо Тэсс, что он смотрел на нее ошеломленный.