Патент «АВ» - Лазарь Иосифович Лагин

Педро Гарго. Мне нужно поговорить с директором, – ответила вдова Гарго и заплакала.

– Подождите, – сказал сторож и захлопнул перед ее носом калитку.

Щелкнул замок. Послышались удаляющиеся шаги. Прошло не менее десяти минут. Снова щелкнул замок, снова приоткрылась калитка, и сторож подал госпоже Гарго узелок.

– Вещи вашего сына, – сказал он. – До свидания, мадам.

– Мне нужно поговорить с директором, – снова сказала вдова. – Я прошу вас, проводите меня к директору.

– Он занят.

– Хорошо, – покорно заявила госпожа Гарго. – Я подожду.

– Он спит, – сказал тогда сторож.

– Я подожду, пока он проснется.

– Он будет спать еще часа три.

– Я не могу уйти, не побывав на могиле моего сына. Я буду ждать, пока господин директор проснется.

И она присела на обочине дороги.

Сторож что-то недовольно буркнул под нос и ушел, не забыв тщательно запереть за собой калитку.

На сей раз госпоже Гарго пришлось ждать больше часа. Она не заметила, как задремала. Очнулась она, как только снова звякнул замок калитки.

– Пожалуйте к директору, сударыня.

Директор оказался долговязым человеком неопределенного возраста, со стеклянными пустыми глазами и очень гладким пробором, какие бывают только на самых дешевых парикмахерских манекенах. Он принял госпожу Гарго не у себя, а тут же, у самых ворот, в сторожке.

– Весьма сожалею, сударыня, что заставил вас ждать, – промолвил он. – Еще больше сожалею, что ваш визит связан с таким прискорбным, но, к сожалению, непоправимым несчастьем.

Он выговаривал слова с той чистотой и тщательностью, которая всегда выдает иностранца. Если бы госпожа Гарго бывала до этого в Городе Больших Жаб и была бы вхожа в бюро рационализации акционерного общества «Тормоз», она бы узнала в директоре Усовершенствованного курортного приюта для круглых сирот господина Альфреда Вандерхунта, того самого, который был удостоен особого, до некоторой степени даже боязливого уважения господ Шамбери и Прокруста.

– Какого числа он умер? – спросила госпожа Гарго, подняв па директора заплаканные глаза.

– Я полагаю, речь идет о вашем покойном сыне? – уточнил для себя ее вопрос господин Вандерхунт. – Он умер в ночь на двадцать седьмое декабря. От крупозного воспаления легких. Это был очаровательный мальчуган, сударыня. Мы все о нем страшно сожалели.

– Я была на кладбище, – сказала госпожа Гарго. – На кладбище его могилы нет.

– Совершенно точно, сударыня. Мы должны перед вами извиниться. Произошла ошибка. Мы похоронили его здесь же, на территории приюта, который ему так нравился. – Вандерхунт скорбно покачал головой, вздохнул. – Разрешите проводить вас к могиле нашего общего любимца.

Он бережно взял бедную вдову под руку. Они вышли из сторожки, свернули направо, прошли шагов тридцать и вышли на маленькую лужайку, посреди которой возвышался небольшой холмик, утопавший в цветах.

Будь госпожа Гарго в более уравновешенном состоянии, она, возможно, обратила бы внимание на то, что земля на холмике слишком свежа для могилы двухнедельной давности. Но госпоже Гарго было не до таких подробностей. Она упала на колени и замерла, прильнув к дорогому холмику. Так она провела несколько минут, потом встала и нетвердыми шагами, так и не попрощавшись с шокированным господином Вандерхунтом, направилась к воротам. В последний раз щелкнула калитка. Господин Вандерхунт облегченно вздохнул, на его тонких синеватых губах промелькнуло подобие удовлетворенной улыбки, и он вернулся к себе в кабинет.

А вдова Гарго, сама того не замечая, вместо того чтобы пройти по дороге, двинулась по траве, вдоль ограды. Она опомнилась только тогда, когда ее окончательно покинули силы. Тогда она, чтобы не упасть, вцепилась в железные прутья, отгораживающие приют от внешнего мира, и увидела в глубине парка, за довольно плотной стеной вечнозеленых деревьев, обширную поляну, на которой с криком и гамом играли в мяч десятка два мужчин и женщин в странных нарядах. В чем состояла необычность их одежды, госпожа Гарго не успела сообразить, потому что в этот момент один из играющих неудачно ударил по мячу, тот полетел далеко в сторону и упал совсем близко от стоявшей по ту сторону изгороди госпожи Гарго. За мячом, заливисто хохоча, помчался странно знакомый ей человек. Прошло не более двух секунд, и госпожа Гарго, пронзительно вскрикнув, упала без чувств: по ту сторону забора к ней бежал, по-детски раскрыв объятия, ее покойный муж.

– Мама! – крикнул он. – Мама!

Но она его уже не слышала.

Когда она очнулась, кругом царила тишина. На поляне никого не было. Она подняла с земли узелок с вещами бедного Педро и медленно поплелась в город. Ей казалось, что она сходит с ума.

В тот же день она уехала обратно в Бакбук.

Глава шестнадцатая,

в которой доктор Попф, а заодно с ним и наши читатели знакомятся с Гатом Брутто, чтобы больше с ним не встречаться

Сперва Попф был убежден, что обвинение его и Анейро в покушении на убийство Манхема Бероиме основано на нелепом недоразумении и что все это выяснится в ближайшие дни. Но первые же пятнадцать минут общения с Даном Паппула повергли его в полнейшее отчаяние. Он, конечно, никогда не был настолько наивен, чтобы не знать, что в Аржантейе не раз отправляли на каторгу или на электрический стул людей заведомо невиновных. Но ему всегда казалось, что не эти процессы определяют собой истинное лицо аржантейского правосудия. «Наверно, у этих бедняг не хватило доказательств своей невиновности, – думал он, по существу отмахиваясь от более глубокого анализа этих заведомых судебных преступлений. – А может быть, это были простые, неграмотные парни, не могущие связать двух слов, и они неумело и беспомощно хитрили и сами себя топили бестолковыми и противоречивыми показаниями.

Но сейчас, столкнувшись с Паппулой и его сообщниками по следствию, Попф с ужасом убедился, что ни его способность к логическому мышлению, ни его умение предельно логично излагать свои мысли ничем не могут ему помочь. Все самые веские доводы отскакивали от следователей, как горошинки от толстой крепостной стены.

Его довольно скоро перестали вызывать на допросы, устраивать комедию «очных ставок», и он проводил долгие дни и недели в своей ярко освещенной и до ужаса тихой камере, пытаясь осмыслить создавшееся положение и понять, как все это можно увязать с аржантейским образом жизни, в который он до этого времени, хотя и не без известных оговорок, все же свято верил.

И если в первые дни после ареста он считал минуты до нового допроса, который, по его убеждению, должен был доказать следственным властям полную его невиновность, то сейчас ему до зарезу нужен был собеседник, с которым он мог бы поделиться обуревавшими его мыслями.

Но в бакбукской тюрьме, как мы