Царская невеста - Валерий Елманов

Так вот почему он так предусмотрительно заботился о моей жизни. А я-то думал, что… Стало немного грустно, хотя я особо не расстроился — отъезд из Москвы был слишком радостным событием, чтобы его могло пригасить это разочарование. Да и понять Ицхака было можно.

Я вначале решил успокоить купца, обнадежив его, чтоб он смело вывозил своих домочадцев в Краков, поскольку Генрих продержится на своем престоле всего год, а потом удерет обратно во Францию, но, открыв рот, почти сразу закрыл его, так и не сказав ни слова. А почем мне знать — вдруг этот ярый католик успеет за свое краткое пребывание настряпать столько антисемитских указов, что семье Ицхака и впрямь придется худо? К тому же его будущий преемник[65] на польском троне мужик хоть и разумный, но, если память мне не изменяет, не просто католик, а тяготеющий к иезуитам, от которых евреям навряд ли стоит ожидать чего-либо доброго. И получится, что я хотел сделать как лучше, а вместо этого… Нет уж, лучше не рисковать.

Оставалось развести руками. Словом, прощание с купцом получилось грустным, и обнадежить его мне так и не удалось.

А на следующий день я уже плыл в свое поместье, благо дорожка удобная — прыг в ладью на пристани, что на Яузе, и кати себе вниз по Москве-реке. Даже гребцы не нужны — течение само донесет. Достаточно одного рулевого у кормила, и все. А потом Москва тебя с рук на руки передаст Оке, и вновь кати по течению. А уж когда закончится и эта река, вот тебе Дятловы горы, вон Кремль из красного кирпича, а по ту сторону Волги, чуть ли не напротив города, поместье. Высаживайся, обустраивайся, обживайся. Места хоть и диковатые, пошаливают, но зато хлебные. Пшеница не ахти, но рожь родит славно.

Все это и еще много всякой всячины вывалили на меня в Нижнем Новгороде, куда я заглянул на один денек. Затем пришла очередь поместья. Врать не буду — и впрямь природа та еще, залюбуешься. Крутом тихо, красиво. А то, что пошаливают, я догадался сразу. Небось где-нибудь под Дмитровом или возле Суздаля такого высокого вала вокруг хозяйского терема не строили. Да еще частокол поверху, а ряжи[66] хоть и не толстые, но в ширину метра два, а то и три. Видно, солидные шалуны в округе бродят.

Внимательно оглядев терем, я лишний раз в этом убедился — бревна черные, и гарью пахнет. Выходит, последний пожар был не так уж давно. А как заехал с другой стороны, чуть не ахнул — какое там давно! Заднюю половину всех строений как корова языком слизнула. Огненным.

Возле пепелища лениво возились несколько человек. Оказывается, старосте деревни еще с осени прежний владелец поставил задачу восстановить терем и укатил в Москву. Староста, здоровенный хитрован-мужик с жуликоватыми глазами и огромным бугристым лбом, отыскал бригаду плотников, которая сейчас и изображала трудовую деятельность. Изображала, потому что хитрован слова не держал, уговоренные деньги не выдал, а кормил так погано, что можно протянуть ноги.

Говорить со старостой по прозвищу Дубак — наверное, из-за шишек на лбу, я отрядил своего стременного. Пусть привыкает — как-никак ему тут в первую очередь придется за всем следить и контролировать. Тимоха — малый простой, но не простак, а потому, едва только староста начал юлить, ссылаясь на недород, молча выложил на столешницу кулак.

— А серебрецо на следующей седмице непременно сыщется. Обоз с товаром я уже в град послал — вот-вот вернутся, — зашустрил тот еще сильнее.

Тимоха кивнул и, выложив на стол второй кулак, принялся задумчиво их разглядывать. На старосту он вообще не обращал внимания.

— А корма что ж… С запасов кормим — боле не с чего. Ну и что с того, что они малость повяли, подгнили да чуток заплесневели? Чай, не бояре, — произнес поникшим голосом хитрован, чуя недоброе.

— Угадай, каким я тебя приложу? — спросил Тимоха.

Я только хмыкнул, наблюдая любимую забаву своего стременного.

— Левым, — машинально ответил Дубак и через мгновение размазался по стене.

Не угадал, — с укоризной произнес Тимоха, приподнимая старосту за грудки. — А теперь?

— Правым! — завопил Дубак и… вновь завалился подлавку.

— Угадал, — кивнул Тимоха. — Так что с кормами?

— Будут корма, все будет, — заверил тот, не торопясь вылезать из своего убежища.

— А серебрецо?

И серебрецо будет, токмо не сразу. Вот когда…

— Угадай… — перебил Тимоха.

— Вот когда вылезу из-под лавки, и сей же час будет, — поправился Дубак.

Ужинать я уселся вместе с плотницкой артелью, и дородная повариха Корзуниха с румянцем во всю щеку навалила мне здоровенную миску каши, обильно политую душистым конопляным маслом. Есть было не просто можно — нужно. Остальные оцепенело застыли — князя за своим столом видеть им еще не доводилось — и лишь спустя время принялись жевать, робко поглядывая на загадочного фрязина, который — эхма, чудны дела твои, господи, — не чурается вот так запросто трапезничать с плотницкой артелью. Но аппетит вскоре взял свое, и они быстро меня догнали, а потом и обогнали.

— Трапеза хороша? — спросил я, когда народ насытился.

Таку кашу кажный день исть, дак мы к осени не терем — дворец отстроим, — заверил меня невысокий старшой по прозвищу Калага.

У них вообще, как я выяснил спустя десяток минут после начала беседы, в основном были в ходу прозвища. Только троих звали по крестильным именам: Михайлу, сына Борисова, Ляксандру, сына Васильева, да Пантелея, сына Иванова. Прочих же — Метелица, Белоглаз, Грач, Кулека, Моляк и Беляк.

— Яко в Москве палаты будут, — добавил худощавый Михайла.

— Токмо не каменны — того не могем, — степенно уточнил осторожный Ляксандра.

— Хошь в лапу, хошь в обло — мы по-всякому, — уверенно заявил Пантелей.

— Платили бы вовремя, — вздохнул Метелица.

Остальные помалкивали. Когда мастера говорят, подмастерьям соваться негоже — можно схлопотать по уху.

— Платить будут вовремя. Ежели хоть на день Дубак задержит, вы сразу к Тимохе. Он волшебное слово знает, так что подсобит, — заверил я. — Лишь бы стряпуха с едой не подвела.

— Вот ишшо! — не выдержав, звонко отозвалась Корзуниха. — Было б с чего, а уж я наварю — вместях с котлом проглотят. А коль что, Наталка моя подсобит.

— Енто верно, — подтвердил степенный Пантелей. — Баба она справная. В руках все горит. Да и дочка ее тоже в естьбе художествами володеет.

— С чего варить — будет, — кивнул я Корзунихе. — Если не будет — тоже к Тимохе. Он найдет. Но к осени, к Покрову, терем должен стоять готовый. А лучше к новому году, — вовремя вспомнил я про первое сентября. — Только мне не абы как, а чтоб глянуть и ахнуть. Вот тут я намалевал кое-что. Хочу такое же. — И выложил на стол чертеж.

Художник из меня не ахти, но мастера разобрались, вникли, а Михайла даже внес кое-какие уточнения и изменения. Оказывается, ему давно уже хотелось построить нечто эдакое, да никто не заказывал, а тут само в руки прыгнуло.

— Башенку-то со стрельней, али енто колокольня будет? — то и дело любопытствовал он, изучая мой корявый набросок.

— А крышу могем разной — туточки шатром пустим, а здеся бочечкой поставим, — присоединился к нему Пантелей.

— А за дымарь[67] я сам примусь, — вторил Калага. — Такого ни у кого не будет — ты первый, княже. Всю душу вложу.

— Ну и я не обижу. И обещанное получите, и от себя сверху прибавлю, — посулил я им.

Старосту я тоже сумел заинтересовать, чтобы не вздумал жульничать.

— На этот год подати скошу всему селу, — заявил я ему наутро. — Но только ежели жалоб от них не услышу. — И ткнул пальцем в сторону энергично трудившихся плотников, — Хоть одна будет — серебрецо не в срок дал или с кормами пожадничал — все. Считай, ничего не говорил. По воскресеньям им по чарке вина в обед.

— Когда? — вытаращился на меня Дубак. — На Пасху, что ли? Так прошла давно.

Я мысленно выругал себя и поправился:

— В неделю. И вот еще что: надо на стенах стрельни подновить. Небось все село сюда бежит, коль что.

— Бежит, — подтвердил тот. — Некуда, князь-батюшка, боле и бечь-то. До Нижнего далече, ну и Волга опять же. И я бегу.

— Вот и подновляй, коль так. Для себя.

Потом приступил к детальному обходу села. В целом жили они ничего — я встречал деревни куда беднее. Разумеется, домишки были убоги и малы, но — домишки, а не полуземлянки. Амбары, правда, пустовали, но после посева яровых так оно везде.

— Ноне крапива пошла, лебеда — тепереча с голоду не помрут, — жизнерадостно сообщил мне Дубак, семенивший чуть сзади.

— А что, зимой мерли? — строго спросил я.

— Дак старики да две вдовицы. Ну и детишков пяток али поболе, — замялся тот.

— С голоду? — уточнил я.

— Дак с чего ж ишшо — знамо дело, с него.

— Этой зимой от голода хоть одна помрет али дите — считай, что ты не староста, — категорично заявил я.