Паломничество жонглера (фрагмент) - Владимир Аренев

- Эй, Найденыш-Гаденыш, кто твой отец?

- Ха, наверное, мамка зачала его от священного пера Разящей!

- Нет, от священной тени Проницающего!

- Тогда уж от тени самого короля! То-то наш Гаденыш такой гордый!

- Ну да, наследник королевской тени - это вам не абы что!

...Он дрался - молча, яростно, не жалея себя и уж тем более обидчиков. Трое, пятеро, десять на одного? - какая разница! ("Дурак ты, - говорил Птич, хлюпая расквашенным носом. - В следующий раз сам будешь отбиваться". И в следующий раз снова налетал на вельможат, тузящих его приятеля, хотя перевес все равно оставался на их стороне).

Монахи наказывали всех, кто был уличен в потасовке, не выискивая зачинщиков, несправедливо обиженных или случайно пострадавших. Всех.

"Обитель подобна семье, в ней каждый должен заботиться о каждом, вздымал к потолку узловатый палец наставник Гилрош. - В ней каждый отвечает за каждого. Запоминайте, дети!"

"И каждый обижает каждого", - мысленно, но без горечи добавлял Найденыш. К тому времени он уже понял, что глупо злиться на камень за то, что он твердый, или на воду за то, что она мокрая. Точно так же глупо злиться на своих сверстников за то, что они жестокие. Просто с вельможатами следовало разговаривать на их же языке. ("Когда-нибудь они убьют тебя", предупреждал Птич. "Им же хуже", - пожимал плечами Найденыш).

Их учили смирению; конечно, не только ему, наставники преподавали азы письма и чтения, математику, кое-какие из ремесел, знания которых могли бы пригодиться будущим монахам. Но прежде всего Непосвященные должны были усвоить смирение: сделать его неотъемлемой частью своего естества. Только тогда их посвящали в служители Сатьякала. ("Я не хочу служить Сатьякалу", однажды заявил наставнику Сморку Найденыш. "Разве кто-нибудь спрашивает, чего ты хочешь? - изумился тот. - Да и как можно не хотеть, когда все мы, сущие в Тха, служим зверобогам, так или иначе?" "Я не хочу так". - Впрочем, эту фразу Найденыш вслух не произнес, благодаря чему вместо грозивших десяти часов чтения вслух "Бытия" заработал только семь).

Пыльные привычные фразы рассыпались на губах, смысл их с каждым повторением отдалялся, превращался в ничто. "...и когда стало их Двенадцать, породили они множество отпрысков своих, кои походили на них внешне, но были меньше размерами и не обладали теми способностями, что..." Пустые слова. Найденышу больше нравились легенды, которые рассказывал Одноногий Жорэм - ветеран многих захребетных войн, в конце концов осевший в монастыре, ибо небольшое поместье его разграбили кредиторы, а дальние родственники отказались от старика: кому нужен увечный, да еще с таким скверным характером? Характер у Одноногого Жорэма в самом деле был не мед, но зато истории он знал самые разные. Слушаешь - аж дух захватывает! Особенно про фистамьеннов, про Десятилетие Сатьякального Гнева, о вымерших городах, о героях древности... Это вам не "и снизошли они во второй раз, поражая землю и воду, и людей, и строения, и скот, и нивы"; когда Одноногий Жорэм берется рассказывать, вы действительно будто собственными глазами видите все, что происходило в те годы. И совсем не важно, что старик сам-то ничего подобного не пережил... И вообще, что значит "не пережил"?! Да он каждый раз, когда рассказывает, словно заново все переживает!

Жаль только, про захребетные походы отмалчивается да отшучивается. Мол, ничего там интересного, детки, не было. И щурит глаза, постукивает ногтями по дереву костыля.

Ладно, Найденышу хватало и тех историй, которые Одноногий Жорэм рассказывал! Для воображения мальчишки они были чем-то вроде сухого хвороста, вовремя брошенного в огонь. Найденыш начинал фантазировать: а что чувствовал тот или иной человек, о чем думал, на что надеялся? Сперва это касалось только героев Жорэмовых историй, а потом мальчик стал обращать внимание и на живых людей, окружавших его. И не только на людей. Каково приходится монастырскому колоколу там, на самом верху колокольни, где всегда дуют холодные ветры, а близость к звездам делает одиночество еще невыносимее? Понимает ли овца, которую ведут под нож мясника, для чего ее собираются убить? О чем скрипит десятая, если считать сверху, ступенька на лестнице в библиотеке?

"И не скучно тебе голову забивать такой... всячиной?" - Птич собирался сказать иначе, но в последний момент по блеску в глазах друга догадался, что не стоит. "Не скучно", - по своему обыкновению коротко ответил Найденыш. ("Сколько ж можно языками молоть во время молитвы! - шипел, выкручивая им уши, наставник Туфельдр. В монастырском храме, громадном, напоминавшем Найденышу островерхую шляпку поганки, Непосвященные молились в особо отведенном для них месте, которое называлось нечистилище. В этом закутке было тесно, гранитные нешлифованные плиты терзали колени холодом и острыми гранями, а позади всегда нес вахту очередной наставник. И всякие разговоры настрого запрещались - хотя запрет этот в течение трех-четырехчасового бдения частенько нарушался. Наиболее неуклюжих шептунов легко можно было узнать по вспухшим ушам (если дежурил Туфельдр) или по синякам на спине (если дежурил Гилрош). В конце концов Найденыш с Птичем додумались до простенького языка жестов, но жестами ведь всего не объяснишь... да и словами тоже).

Бумаги им выдавали много, хоть и плохую, она рвалась под слишком остро заточенным карандашом и почему-то воняла крысиным пометом. Но для начала годилась и такая. Найденыш учился рисовать с упорством, которое иногда удивляло его самого. Очень скоро он сообразил, что в узкой комнатенке Непосвященных, в соседстве с еще четырьмя сверстниками, возможностей для рисования немного. Если даже позабыть об отсутствии нормального освещения, оставались ведь еще соседи, трое вельможат, против которых они с Птичем едва держали оборону. Тут не до рисования! - и тогда Найденыш устроил себе "мастерскую" в зарослях крапивы. Здесь в редкие свободные часы он пытался сделать доступным для других то, что чувствовал сам, размышляя - вот парадокс! - о чувствах других. На шероховатой бумаге постепенно оживали колокол, овца, ступеньки, они, безъязыкие, обретали возможность обратиться к людям. "Здорово! - восхищенно цокал языком Птич. - Слушай, ты показал бы Сморку, он, глядишь, сделал бы тебя художником при храме. Писал бы стены, идолов вырезал, а?" Найденыш это даже обсуждать не стал, только отмахнулся, мол, так и побежит наставник Сморк в художники меня отдавать.

("Ах ты сквернавец!" - плевался слюной тот же Сморк, когда случайно отобрал у Найденыша один эскиз. В сгорбленном, широкоухом и кривоносом человеке, изображенном на бумаге, без труда угадывался его прототип. "Ну ты у меня!.. - захлебывался праведным гневом прототип. - Я т-тебе...")