По следам М.Р. - Борис Раевский

— Ты думаешь… я ждал? Нет, не ждал… Сколько раз обещали…

Голос у Вити был какой-то пустой и без интонаций. Совсем без интонаций. Выдавил: «Пока!» И поплелся в свою комнатенку.

Генька оставил пальто на скамейке и снова поднялся наверх. Выложил все Филимонычу. Пока рассказывал, подумал: «Похоже, я ныть стал. Вроде Вити». И впервые понял его: «Заноешь тут!»

Филимоныч молча глядел на Геньку: брови-кавычки сдвинуты, смотрит вбок. Видно, руки у мальчишки опустились. А так рвался в бой, так кипятился! Здорово его задело. Заживет, конечно, но рубец останется. Один рубец, другой, а там, глядишь, и перестанет кипятиться. Потом удивимся: откуда у наших детей равнодушие?

Учитель снова оглядел Геньку.

— Ладно, подумаю. Иди.

А чего тут придумаешь? Жаловаться? Так у этого Брюханова небось все на законных основаниях. Объяснить, что детей обманули? Скажут: «Воспитывать — это ваше дело. С приветом! Кто следующий?»

Николай Филимонович так разозлился — даже дома не мог остыть. И когда вечером позвонил генерал — рассказал подробности о Голубой дивизии, — учитель, вопреки обыкновению, отвечал невпопад.

— Вы, капитан, расстроены? Так?

Услышав, в чем дело, генерал насупился.

— Да, скверно… Как вы сказали? Мальцев? Сапер? Из моей дивизии? Нет, честно говоря, не помню такого. Ах, тот, чей портрет искали! Впрочем, не в том суть, — генерал замолчал.

— Я не только из-за квартиры, — сказал Филимоныч. — Поживут Мальцевы еще немного в старой. Я больше из-за ребят. Калечим души. Сами, вот так и калечим…

Прошло с полчаса, и у Филимоныча вновь зазвонил телефон.

— Как же я забыл?! — опять раздался в трубке голос генерала. — Знаете кто у вас предрайсовета? Степан Васильевич Кузнецов! Из гаубичного полка! Комиссар. Да-да, тот самый. Мы с ним в сорок четвертом взаимодействовали — неплохо получалось. Может, и сейчас?..

Председатель райсовета, Степан Васильевич, встретил генерала в дверях кабинета:

— Хорошо вам, отставникам. Хочешь — пиши мемуары, хочешь — ходи в гости.

Генерал усмехнулся:

— Вы несколько сужаете круг нашей деятельности. Некоторые еще с бюрократами воюют.

— Вас понял, перехожу на прием! — председатель не обиделся. Подвинул генералу тяжелое кресло и стал жаловаться:

— Трех замов заставил дежурить и — все едино! — очередь на месяц вперед. И у всех просьбы… Кого же и просить, как не меня? Сделали властью, ну, и вот… — он вздохнул. — Добро было тому Людовику, не помню под каким номером, сказал: «Государство — это я!» — и данным афоризмом отделался. Отвечать ни перед кем не надо. Ну, перейдем к делу.

Генерал сказал:

— В моей дивизии служил сапер — Мальцев Александр Борисович. Оба глаза потерял. И с сердцем — стенокардия… Ясно?

Председатель кивнул.

— А у вас есть товарищ Брюханов, в РЖО…

Генерал рассказывал, а лицо председателя все больше темнело.

…Костыль Брюханова простучал по паркету приемной и застыл на мягком председательском ковре. Под мышкой у Брюханова дело № 3711. Прислонив костыль к столу, Брюханов стал листать дело. Дошел до нужной страницы, поднял глаза на председателя. Тот глядел на него, не моргая.

— Ты обещал? — тихо спросил председатель.

— Вы же сами знаете, Степан Васильевич… — начал Брюханов.

— Ты обещал?! — председатель чуть повысил голос.

— Так ведь строителям увеличили процент…

— Ты обещал?!

Брюханов закрыл папку и беспомощно развел руками. Но председатель не отводил от него жесткого взгляда. Словно бы говорил: «Ну. Я жду».

— Тут одного перевели в Москву — не успел ордер получить.

Брюханов словно нехотя цедил слова.

— Я уж хотел эту квартиру Мальцевым выписать, да «наверху» дознались…

— И что же?

— Композитор там на очереди. Для улучшения условий труда. Не может творить при родных детях. С мелодии сбивают. Велено — ему.

Степан Васильевич обогнул стол и подошел вплотную к Брюханову.

— Уже сообщил?.. Композитору?

Брюханов недоуменно взглянул на председателя:

— Нет, не успел.

Бывший комиссар прошагал по ковру из угла в угол.

И тут начальник жилотдела, поняв намерение председателя, запротестовал:

— Сверху же звонили.

— Слышал. Звонят всегда сверху, снизу — пешком ходят. — И, предупреждая возражение, напомнил: — Ты же обещал! А как будешь выкручиваться, придумай сам. Ордер принесешь. Мне. Завтра же. Понял?

Брюханов хмуро кивнул.

— Разрешите идти?

Но на пороге оглянулся:

— Ордер принесу утром. А потом — на объекты. Так что звонить сверху будут не мне, а вам! — и он торжествующе громыхнул дверью.

Глава XV

ПИСЬМА

«Мы христовы водолазы!С неба нам даны приказы:Слова божеского кладИз глубин добыть назад».

Давно Тишка не слышал этого гнусавого гимна, а из головы не выкинешь. Задумаешься о чем-нибудь, ан, глядишь, и вылезло.

В дверь сунулся дежурный:

— Тишка, сейчас телевизор начнется!

— Ладно, я еще уроки не сдюжил.

Пошуршал для вида страницами учебника, а как только дежурный ушел, уставился в письмо.

Когда смекнул Тишка насчет семнадцатой строчки, Генька его сразу к генералу потащил:

«Вот, — говорит, — обрадуется!»

Генерал, действительно, обрадовался и стал вслух рассуждать.

По его словам получалось, что хоть и неизвестно, кто такой «Дон Кихот», но факт — герой: служил у фашистов, а нам помогал.

Много ли таких людей было в Голубой дивизии? Наверно, не так уж много, но все же…

Тут генерал вспомнил, как он в сорок втором году завидовал соседу слева, против которого стояли испанцы. Ведь взять немца-языка» было ох, нелегко! А соседу благодать: что ни неделя — перебежчик, а то и двое.

Не все, конечно, идейные… Но зато как бывало здорово, когда узнавали, что пришел настоящий товарищ, коммунист, хоть на нем и фашистский мундир.

Пока генерал говорил, Генька ерзал на месте. Перебивать неудобно. А на языке у Геньки давно уже вертелся один вопросик.

Первый канал связи! Тот, о котором сообщил Эрик Сергеевич. Что это такое?

И вот сейчас, улучив удобный момент, Генька спросил у генерала.

— Главный канал? — генерал пожал плечами. — Мало ли было способов связи?! Так искать — как на кофейной гуще гадать…

Он помолчал.

— Да и зачем вам это? Мы уже и так знаем, что сигнал до испанца дошел. А через листовку или другим путем — не так уж важно.

И генерал снова стал рассказывать о перебежчиках из Голубой дивизии. Потом взял со стола блокнот и стал листать.

— Вот кто нам поможет! Запишите: товарищ Давид. Можно полностью — Давид Миронович, но ему больше понравится так. Его и в Испании все звали: «камарадо Давид — традуктор рохо». Красный переводчик.

Товарищ Давид оказался седым здоровяком с густыми рыжими ресницами. Узнав, что ребят прислал генерал, он пришел в неистовый восторг:

— Такой человек! Алмаз! Даже анархисты его боялись. Не кричит, но поставит на своем. Неумолимый! Неутомимый! Неудержимый!

Голос Давида гремел, толстенный кулак рассекал воздух. И только заметив недоуменные взгляды мальчишек, он заговорил потише:

— Вам нужен перевод? С какого? Французский, итальянский? Английский, немецкий? Может быть, шведский? Не перебивайте, я сам догадаюсь! Исландский? Нет, вряд ли…

У Геньки глаза на лоб полезли.

— Нет, у нас совсем другое. Нам генерал сказал… Как вы в сорок втором…

— Все понятно! — перебил товарищ Давид. Сложил пухлые ладони, изображая рупор и загудел: «Солдаты Франко! Честь мужчины и совесть патриота подскажут вам, куда идти!»

И, повернувшись к дверям, протянул руки навстречу воображаемому перебежчику:

— Салуд, камарадо! Здравствуй, товарищ!

Много интересного рассказал ребятам товарищ Давид. Кое-кто из «голубых» солдат, оказывается, остался у нас. Раскидало их по разным городам, но они народ дружный и товарищей не забывают.

— Давайте, спросим их о «Дон Кихоте», — предложил переводчик. — Вот вам адреса. Только излагайте поубедительнее, а то испанцы не любят писать письма. Предпочитают личный разговор. А что? Не так уж они неправы!

И вот сейчас Тишка получил ответ.

Честно говоря, Тишка поначалу аж пыжился от гордости. Впервые в жизни он получил письмо. У отца в секте этого чурались. Апостол Кузьма говорил:

«Бог, ежели надобно, сам весть подаст, а письма — то листы антихристовы. Недаром они печатью припечатаны — самое что ни на есть сатанинское клеймо».