В одном немецком городке - Джон Kаppe

– Где он сейчас? – настойчиво спросил Тернер,– Чем занимается?

Она молчала.

– Послушайте, он ведь нашептывал вам на ухо по ночам, выхвалялся перед вами, говорил, что переделает мир на свой лад. Рассказывал вам, какой он хитрец, какие проделывает штуки, как обводит людей вокруг пальца!

– Вы глубоко заблуждаетесь. Вы совершенно не понимаете его.

Тогда расскажите мне!

– Да нечего рассказывать. Ведь существует заочная любовь, по переписке. А он как бы сносился со мной из другого мира.

– Из какого мира? Из Москвы, черт подери, из мира борьбы за мир?

– Я так и знала. Вы примитивны. Вам нужно, чтобы все линии сходились в одной точке и все цвета не имели оттенков. У вас не хватает мужества слышать полутона.

– А у него хватало?

Казалось, мысли ее были уже где-то далеко.

– Бога ради, уедем отсюда наконец,– сказала она резко, словно Тернер удерживал ее.

Ему пришлось долго толкать машину вниз по склону, пока не затарахтел мотор. Когда они понеслись вниз с холма, Тернер заметил, что черный «оппель» развернулся на площадке и поспешно двинулся следом за их машиной, соблюдая обычную дистанцию – ярдов в тридцать.

Она привезла его в Ремаген, в один из больших отелей на набережной. Хозяйка отеля, пожилая дама, усадив ее, ласково похлопала по руке.

– А где же этот маленький господин,– осведомилась она,– который был всегда так любезен и мил, курил сигары и изъяснялся на таком превосходном немецком языке?

– Он говорил с акцентом,– пояснила Хейзел Тернеру.– С легким английским акцентом. Он его специально усвоил.

На веранде было совершенно пусто, только в углу сидела какая-то молоденькая парочка. Присев к столику у окна, Тернер увидел, что «оппель» притормаживает у тротуара внизу, на набережной. Номер машины был уже другой, но лунообразные лица за стеклами – все те же. У Тернера мучительно болела голова. Отхлебнув виски, он сразу почувствовал тошноту. Он попросил воды. Хозяйка принесла бутылку местной минеральной воды и рассказала ему о всех ее полезных свойствах. Они поили этой водой раненых и в первую, и во вторую мировую войну, сказала она; тогда в их отеле располагался пункт первой помощи; всех, кто был ранен при переправе через реку, доставляли к ним.

– Он должен был встретиться со мной здесь в прошлую пятницу,– сказала Хейзел,– и повезти меня к себе домой обедать. Роули уезжал в Ганновер. В последнюю минуту Лео позвонил, что не придет. В четверг вечером он опоздал на свидание. Я не особенно встревожилась. Случалось, что он не приходил вовсе. Иногда задерживался на работе. Все уже стало немножко по-иному. Примерно с месяц назад. Сначала я думала, что у него другая женщина. Он вдруг начал исчезать из Бонна…

– Куда он исчезал?

– Один раз в Берлин. Потом в Гамбург. В Ганновер. В Штутгарт. Так он говорил, по крайней мере. Совсем как Роули. Я никогда не знала наверняка. Он был не слишком откровенен. Совсем не похож на вас.

– Итак, он появился с опозданием. В прошлый четверг. Дальше!

– Он обедал с Прашко.

– В «Матернусе»! – вырвалось у Тернера.

– Произошел «обмен мнений». Это один из леоизмов. Этакая неопределенность, уклончивость – можно понять и так, и этак. Как сослагательное наклонение – к нему он тоже прибегал с охотой. Словом, обмен мнений. Он не сказал, по поводу чего. Он казался озабоченным, словно его тяготило что-то. Я уже слишком хорошо его изучила, чтобы пытаться развеселить, вывести из этого со стояния; мы просто немножко погуляли. А они следили за нами… И я поняла, что это и есть то самое.

– Что – то самое?

– Он получил год, который был ему нужен. И нашел то, что искал – бог весть что это такое.– а теперь не знал, как ему поступить.– Она пожала плечами.– А я тем временем тоже разобралась в себе. Но он об этом так и не узнал. А ему стоило только поманить меня пальцем, и я бы бросила все и ушла с ним.– Она глядела вниз на реку.– Никакие дети, мужья, ничто на свете не остановило бы меня. Ничто, позови он меня только.

– Что же такое он нашел? – понизив голос, прохрипел Тернер.

– Не знаю. Он что-то нашел и говорил об этом с Прашко, но ничего от него не добился. Лео это предвидел, но он должен был убедиться, вернуться к старому и проверить. Он хотел знать твердо, что может рассчитывать только на себя.

– Откуда вам все это известно? Что еще он вам рас сказывал?

– Меньше, чем ему казалось, вероятно. Я для него была как бы частью его самого.– Она пожала плечами.– Я была его другом, а друзья не задают вопросов. Не так ли?

– Продолжайте.

– «Роули уезжает в Ганновер,– сказал он.– Завтра вечером Роули уезжает в Ганновер». И тут же пригласил меня пообедать с ним в КЈнигсвинтере. «Это будет особый обед». Я спросила: «Ты хочешь отпраздновать что-то?» «Нет, нет, Хейзел, это не празднование. Просто сейчас особые дни,– сказал он.– Да и времени остается мало. Договора со мной уже не возобновят. После декабря все будет кончено. Так почему бы нам не пообедать вместе как-нибудь?» И он загадочно поглядел на меня. И потом мы снова отправились бродить по нашим любимым местам – он вел меня, я шла за ним. «Мы встретимся в Ре-магене,– сказал он,– мы встретимся здесь». И вдруг спросил: «Послушай, Хейзел, какого черта Роули таскается в Ганновер, что у него на уме?» А это было за два дня до их митинга – вот что он имел в виду.

Она очень забавно вдруг взяла и передразнила Лео: нахмурила брови с преувеличенным, явно наигранным, наивным простодушием – так, по-видимому, она нередко поддразнивала его, когда они оставались наедине.

– И что же было у Роули на уме? – спросил Тернер.

– Ничего, как выяснилось. Он никуда не поехал. И Лео, по-видимому, как-то узнал об этом, потому что забил отбой.

– Когда?

– Позвонил мне в пятницу утром.

– И что он сказал? Что именно он сказал?

– Именно это – что он не может встретиться со мной вечером. Причины он не объяснил. Истинной причины. Ужасно огорчен, неотложные дела. Крайне неотложные. Этаким официальным тоном: «Мне очень жаль, Хейзел».

– И это все?

– Я сказала: «Хорошо».– Она явно не хотела разыгрывать перед Тернером трагедию.– «Желаю удачи».– Она опять пожала плечами.– Больше я его не видела и не слышала. Он исчез, и я встревожилась не на шутку. Я звонила к нему домой день и ночь. Вот почему вы были приглашены к нам на обед. Я подумала, что вы можете кое-что знать. Но вы ничего не знали. Любому дураку это было ясно.

Хозяйка выписывала счет. Тернер подозвал ее, попросил подать еще воды, и она вышла.

– Видели когда-нибудь вы этот ключ?

Он неуклюже извлек его из служебного конверта и положил перед ней на скатерть. Она взяла ключ, внимательно поглядела на него, держа на ладони.

– Где вы его взяли?

– В КЈнигсвинтере. В кармане синего костюма.

– Этот костюм он надевал по четвергам,– сказала она, продолжая рассматривать ключ.

– Вы дали ему этот ключ? – спросил Тернер с неприкрытым осуждением.– Это ключ от вашего дома?

– Вероятно, это единственный ключ, который я бы ему не дала,– помолчав, проговорила она наконец.– Единственная вещь, которую я бы для него не сделала.

– Продолжайте.

– Мне кажется, он этого добивался от Парджитер. Эта сучка Мэри Краб сказала мне, что у него была интрижка с Парджитер.– Она поглядела на набережную, туда, где в затененном месте, куда не падал свет фонарей, застыл в ожидании «оппель», потом ее взгляд перекинулся за реку – туда, где стоял дом Лео.– Он говорил, что посольство завладело чем-то, что по праву принадлежит ему. Чем-то из давно прошедших лет. «Они в долгу передо мной, Хей зел!» Он не хотел сказать, что это за долг. Воспоминания, сказал он. Дела давно минувших дней. И я должна раз добыть ключ, чтобы он мог взять то, что принадлежит ему по праву. Я сказала: «Поговори с ними. Поговори с Роули – он человек гуманный». Но он сказал – нет, Роули последний человек на свете, с которым он станет об этом говорить. И ведь то, что ему нужно, не представляет собой ни какой ценности. Это хранится у них где-то под замком, и они даже сами об этом не подозревают. Вы хотите меня прервать? Не надо. Молчите и слушайте. Я сообщаю вам больше, чем вы заслуживаете.

Она отпила немного виски.

– Это была, кажется, наша третья встреча… у нас в доме . Он лежал в постели и вдруг принялся говорить об этом: «Пойми, в этом нет ничего дурного, это не имеет отношения к политике – просто мне кое-что принадлежит по праву». И все было бы просто, если бы он мог нести дежурство, но по рангу ему этого не положено. А там у них в связке есть один ключ; они даже никогда не заметят его отсутствия; они и не помнят, сколько там всего ключей. Ему нужен один-единственный ключ.– Внезапно она заговорила о другом.– Личность Роули как-то притягивала его к себе. Туалетная комната Роули завораживала его. Все эти мелочи, без которых не обходится ни один джентльмен. Ему нравилось рассматривать их. И временами все это как бы олицетворялось для него во мне: жена Роули – вот чем я была для него порой, и только. Ему хотелось знать все особенности нашего домашнего обихода: кто чистит Роули ботинки, у кого он шьет костюмы. И вот так, как бы мимоходом, одеваясь, он начал выкладывать на стол свои карты. Сделал вид, будто внезапно припомнил, о чем мы толковали всю ночь: «Да, послушай, Хейзел, ты же можешь раздобыть мне этот ключ? Когда-нибудь, когда Роули засидится допоздна у себя в кабинете. Позвони ему, скажи, что ты забыла что-нибудь в конференц-зале. Это же проще простого. А ключ этот – особенный,– сказал он.– Совсем непохожий на остальные, ты его сразу отличишь, Хейзел». Вот он, этот ключ,– сказала она бесстрастно, возвращая его Тернеру.– «Ты найдешь способ сделать это сам,– сказала я.– У тебя хватит на это сообразительности»,