Страна городов - Дмитрий Щёкин

Надо решать проблему. Осматриваю нападавших. Ира и Лена помогают наложить лубки на руки, ребра – заживут сами. Пара связанных валяется без сознания. Выясняется – один не пришел в себя с момента атаки, его «отоварил» Рома Ким, простым ударом тупого конца копья – пяткой или как его еще называют, подтоком, в нервный узел. Второй – кусался при упаковке. Приложил сердешного наш вполне себе Зоркий Олень, кистенем за непослушание. Толпа из племени Кремня во главе с достойным вождем, прыгает вокруг пленных, кривляется, швыряется кусками земли и экскрементов, плюется, норовит ударить. Выставляю вокруг пленников троих часовых, и провожу с вождем короткое совещание, на предмет, как поступают с пленными в таких случаях. Тот озадачен – на его памяти таких эпохальных бескровных побед не случалось… обычно в стычках или погибало один-два человека, или, поорав и побросавшись булыжниками разбегались восвояси. Раненых или свои с почетом добивали, — поломанная рука – не охотник, лечить не умеют, или чужаки, если свой оставался на покинутом поле боя… В дальние древние времена были племена, которые отправляли пленников на костер с гастрономической целью… но в случае обилия животной пищи, как тут, на Южном Урале, обычай каннибализма не прижился.

Я и сам помню – в мое время обычай людоедства, если брать начало века двадцатого, сохранялся на островах Океании, в основном, и был обусловлен в числе прочих причин отсутствием достаточного количества животного белка в рационе (смотри – В. Высоцкий подробно описал причины в песенке «Почему аборигены съели Кука»). Кратко вождь резюмирует – твоя добыча – чего хочешь, то и делай! Но, вообще то, выкуп не предусмотрен. Как вариант – прими их в племя, усынови, породнись кровью – это редко, но случается. Тогда они станут твоими родичами. Сразу заявляет – себе не возьму, и не думай. Мне такое „счастье“ и даром не нать, и за деньги – не нать! Союзничек, блин.

Ну ладно. А мне что все-таки делать? Принимаю на свой страх и риск решение – берем с собой! Пленников перевязывают – притягивают руки к шестам длиной полтора метра, не сломать, к легко раненым еще и привязывают поклажу – нечего филонить, пусть воины – настоящие – в руках держат оружие, таким образом, превращая их во вьючную скотину. Доберемся – разберемся. И увеличившийся на двадцать человек отряд движется бодрой рысью. Мамаши бодро сажают уставших от такого темпа бега чад на шеи пленников, те морщатся, но молчат, исправно тащат. На третий день происходит следующее. На стоянке неандертальцев, где мы решили сделать привал на ночь, с опушки выходят удравшие члены охотколлектива, так неудачно атаковавшие нас, и вовремя «сделавшие ноги». Теплая компания в сборе. Предводитель гоп-компании, оказавшийся сыном вождя племени Мамонтов (ну везет мне на сыновей выдающихся личностей, что делать?) объявляет следующее. Раз мамонтята не исполнили задачу похода, в племени их обратно не примут.

— Логично, — подтверждаю я.

— Раз великий вождь сразу не убил недостойных, попавших в плен, значит их судьба – впереди.

— Возможно, — почти соглашаюсь.

— Какая бы ни ждала судьба соплеменников, пятерка готова ее разделить – в поход шли вместе, вместе и вернутся, или погибнут в походе – дело житейское.

Вспоминаю Чаку. Что это? Фатализм и полное безразличие скота к своей судьбе, или нечто высшее – готовность стать плечом к плечу с товарищами, вместе с ними ответить за коллективно принятое решение? Рассуждения моего времени о сверхценности человеческой жизни – конечно привлекательны, но они – еще и индульгенция для негодяя и предателя, который для себя будет прав – я же сверхценен сам по себе, и значит – имею право удрать, когда погибают мои друзья, когда соплеменники стоят плечом к плечу? Мораль, выдаваемая за общечеловеческую – мне позволено абсолютно все, на остальных – наплевать, не свойственна этим детям природы. С точки зрения «общечеловека» – все только для него. А такой вот Чака, или «мамонтенок» – готов заслонить собой свое племя, пусть он грязен, и неважно, пардон, пахнет, не имеет представления о высоких материях, — он мне как-то ближе. По духу.

У меня рождается идея, как распорядится свалившимся на голову богатством в лице аж двадцати пяти юных лоботрясов. Надо их энергию направить в мирные цели. Как завещал нам Аль Капоне: «Не можешь победить мафию – возглавь ее».

Быстренько выстраиваю на поляне незадачливых мамонтят. С помощью Оленя, Кремня и Кима разъясняю следующее.

— Вы, недостойные, приняты в племя Рода на испытательный срок, — капаю в подставленный Леной горшок с водой каплю своей крови. Лена обносит мамонтовую фауну по кругу, заставляя каждого отпить по глотку, одновременно срезая путы с тех, кто еще повязан.

Обращаюсь ко всем. Вы все – и люди Кремня, и сыновья Мамонта – теперь «одна племя и одна кровь.» Пока я вас не отпущу – нам идти и жить вместе, вместе охотиться. Кто задумает уйти, оставив племя – кровь вскипит в его жилах, и мой тотем – Игорь довольно лыбясь дует в «дуделку», и на поляне разносится подтверждающий рев – сожрет отступника. Все свободны.

— Дружба, жвачка, хинди-руси-бхай-бхай! — это уже вставляет свои пять копеек Антон (длина автострады у меня в уме увеличивается еще на десяток метров). Умеет, зараза, опошлить любой торжественный момент.

«Принятые в пионеры», за исключением нескольких унылых рож, воинственно вопят «баррра», наверное полагают, что теперь имеют полное право на этот крик, разметающий превосходящего противника, как сухие листья. Все. Торжественная часть окончена. Теперь надо разобраться с унылыми рожами, дополнительно «накачать» вновь принятых обещаниями и демонстрацией материальных благ, что они получат, если будут лояльными вновь обретенному племени, объяснить условия пребывания на острове.

«Унылые» – это парни с поломанными конечностями. Их можно понять – в первобытном мире сломанная рука, если неосторожный чудом оставался жив, а не умирал, к примеру, от гангрены – трагедия. Ее владелец уже не охотник, не рыбак, не добытчик, в общем. Если племя оставит несчастного у себя – его удел вместе с женщинами заниматься посильной работой в стойбище. Для настоящего мужчины – настоящая и трагедия. Успокаиваю их, заявляя, что лубки, которые стягивают их шаловливые конечности, посмевшие поднять камни и копья на великих нас – это дар духов, который поставит их в строй, без следов от ран. Надо только не снимать повязки, не беспокоить рук и через луну будут их лапки как новые.

Дальше мы шли почти без приключений, если не считать дождей, превративших наш путь в унылое шествие под холодными струями, бьющими со всех сторон. Однако, никто не простудился, через четыре дня мы вышли к берегам озера.