Приручить Сатану (СИ) - Бекас Софья

— Там стоит Ада?

— Та девочка? Собирает цветы на лужайке. Это дочь Саваофа Теодоровича?

— Да. Вы же её знаете, разве нет?

— В теории. В жизни никогда не видел.

Кристиан подошёл к Еве и тоже некоторое время сосредоточенно рассматривал образ Иисуса, будто подсвеченного изнутри желтоватым пламенем. Девушка переводила взгляд то на икону, то на Кристиана, пока вдруг не заметила поразительное до холода на кончиках пальцев сходство. Действительно, они были похожи как две капли воды: то же острое, треугольное и худощавое лицо, те же волосы, крупными волнами спадающие на плечи, тот же утяжелённый жизнью взгляд и та же непоколебимая вера в хорошее, однако… Очень сбивали глаза: они были разными. У Иисуса глаза были карими и напоминали две большие оливы, наполненные какой-то вымученной добротой, а у Кристиана они были светло-серыми, цвета неба и не в пасмурный, и не в ясный день, когда непонятная пелена затягивает собой весь горизонт и всё сразу превращается в белое; они так же были добры и так же светились изнутри верой в хорошее, но сами они были больше уставшими; может быть, когда-то они были голубыми, но сейчас они выцвели и потускнели…

— Я знаю, о чём Вы думаете: о том, что я очень похож на него, — Кристиан несколько бесцеремонно кивнул головой на икону, с которой на него осуждающе молчаливо смотрел Иисус. — Многие смотрят на меня и думают, что лицо кажется очень знакомым и кого-то напоминает, только не могут вспомнить, кого. И, знаете, меня всегда удивляло… На Земле столько верующих, но никто из встречающихся на моём пути не воскликнул: «Не может быть! Неужели это Вы? Вы, тот самый?.. О, не может быть, мы дождались!..» Ну и так далее, — Кристиан помрачнел, как-то озлобленно посмотрел на образ, виднеющийся за пламенем свечи, и, задумчиво погладив подбородок, отвернулся. — Да взять даже Вас…

— Простите, но я не верующая.

— Не в этом дело, — оборвал Еву Кристиан, раздражённо поджав губы и с досадой глянув на старую икону. — Не в этом… Вы ведь меня не сразу увидели. Отчего? И почему же Вы видите меня сейчас? М?

— Вы меня спрашиваете? Я не знаю, — тихо и растерянно сказала Ева, не совсем понимая настроение Кристиана.

— И я не знаю, — грустно вздохнул он, ещё раз посмотрел на икону долгим и печальным взглядом, а затем уверенно развернулся к двери и хотел было уже уйти, но вдруг что-то вспомнил и остановился.

— Мы с Вами… нескоро ещё увидимся.

— Почему? Вы уезжаете? — Ева оторвалась от созерцания образа и обернулась к Кристиану: лёгкий майский ветерок слегка раскачивал его невесомый шейный платок, концы которого закрывали собой почти всю его грудь, а в светло-серых глазах отражалась по-летнему тёмная зелень.

— Я — нет, — хмыкнул Кристиан и задумчиво толкнул ногой мелкий камешек; Ева проследила за ним взглядом и с большим удивлением заметила, что на молодом человеке не было обуви. — А вот Вы — да.

— Что? — Ева непонимающе подняла брови, но Кристиан никак не отреагировал. — Я никуда не уезжаю.

— Ну, это пока, — тихо заметил он, поправляя платок на шее. — Не знаю, когда мы ещё встретимся и встретимся ли вообще… Хотя, я думаю, встретимся.

— Что-то Вы сегодня пессимистично настроены. Обязательно встретимся!

Кристиан медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Это всего лишь пятая наша встреча. Вы забудете меня.

— Всего лишь пятая? А такое ощущение, будто знакомы вечность.

— Что Вы знаете о вечности… — Кристиан снова подошёл к иконе и осторожно коснулся пальцами маленького огонька: тот слабо колыхнулся, мелко задрожал и снова выпрямился, как цветок. — А знаете что? Я не дам Вам себя забыть. Да, — он кивнул каким-то своим мыслям и уверенно посмотрел в глаза Иисусу, словно пытался перебороть его в зрительной дуэли, — мы обязательно встретимся. А теперь прощайте.

И он исчез: буквально растворился в воздухе. Был он только что или не был — загадка. Ева почему-то осталась уверена, что был, хотя никаких доказательств тому не нашлось, только на лёгком ветерке всё так же скрипела рассохшаяся дверь, свечка горела всё так же ровно, и Иисус смотрел всё так же спокойно, только теперь вместо маслиновых глаз Еве мерещились серебристо-белые.

Девушка вышла из часовни и осторожно прикрыла дверь. На улице всё было так же, как и до того, как Ева зашла внутрь: солнышко светило, птички пели, трава зеленела — словом, сплошная идиллия, только Ады нигде не было видно. Ничего не подозревающая девушка обошла часовню кругом, но там её не оказалось; странная абсолютная тишина начала настораживать.

— Ада!

Тихо.

— Ада!

Дежавю. Это уже было, это уже не интересно.

— Ада!

Ева подошла к краю холма, крутые склоны которого вели прямо к шоссе. «Не дай Бог кому-нибудь здесь упасть», — подумала она, осторожно заглядывая вниз; из-под её ног выскользнула пара камешков и стремглав полетела к подножию холма, где и потерялась.

— Ада!

Снова тишина. Казалось бы, она должна была напрягать, но почему-то Еве было слишком спокойно — так бывает спокойно человеку, смирившемуся со своей участью.

— Ада!

«Последний день. Это точно мой последний день у Саваофа Теодоровича. Как начали, так и закончим», — подумала Ева и внимательно обвела взглядом обочину дороги, но на ней никого не было.

— Ева…

Девушка резко обернулась и увидела позади себя Аду: девочка, как ни в чём не бывало, плела из одуванчиков толстый венок и робко поглядывала на свою няню.

— Где ты была?

— Я всё время тут стояла. Ты задумалась…

Ева глубоко вздохнула и устало помассировала голову. Как бы горько ни было это признавать, но работа няней была точно не для неё, как и, скорее всего, любая работа в принципе. Что делать, куда идти? К кому? Не к кому. Нет ни любимых, ни друзей, ни родственников, есть только иллюзии, что населяют её голову и путают явь с навью. И опять этот мир разбивается на тысячи мелких прозрачных осколков… Ей бы только дожить до завтра, а там уж и видно будет. А вдруг он снова скажет, что она ходит по краю бездонной пропасти, в которую каждый день рискует провалиться? Нет, нет, сейчас не об этом, надо отвести Аду домой, и дело с концом.

— Пойдём, Ада.

Задумавшись, Ева сделала шаг назад.

— Осторожно!

Поздно, моя девочка, поздно! Она уже летит, и летит красиво, прямо как в фильмах, с края высокого холма по крутому, почти отвесному склону; она пытается схватиться руками за траву, за землю, за что-нибудь, но всё тщетно, и трава рвётся под её пальцами, и земля грязными влажными комками остаётся в ладонях. «Не дай Бог кому-нибудь здесь упасть», — вот что подумала она пять минут назад, и теперь сама так до мурашек на коже красиво катится по едва наклонной чёрно-зелёной стене. Кто сделал этот холм: человек или природа? Человек ли насыпал его пару лет назад, чтобы всех приезжих встречали большие буквы с гордым именем столицы, а потом забыл, для чего его строил и забросил идею, или природа возвела его тысячи лет назад и хотела превратить в высокую-высокую гору, чтобы с одного великолепия открывался вид на другое, но так и не завершила своё творение и оставила так, как он есть? Мы не знаем, мы ничего не знаем кроме того, что всё было сделано для красоты. А ведь так оно и есть: как всё красиво сошлось! Воистину это был последний день Евы, и, кто знает, может быть, не только у Саваофа Теодоровича, но и вообще на этом свете, что принял её так нерадушно и негостеприимно, обделил угощением, когда все дети радовались сладкому, лишил друзей, когда одноклассники играли в прятки, и не дал никого, когда все разбивались на пары.

Ева выкатилась на дорогу, и не просто на дорогу, а на максимально оживлённое шоссе, на котором редко когда бывает пустынно. В ушах прозвучал противный длинный гудок, и…

Удар.

Ну вот я и возвращаюсь к тому моменту, на котором началась данная глава. Прошу отнестись к этому событию серьёзно, потому что, во-первых, моя многострадальческая Ева попала под машину и потеряла зрение, а, во-вторых, оно является переломным в моём повествовании. Кто-то назовёт его точкой невозврата… Что ж, возможно, так оно и есть — жизнь покажет, ну а сейчас Ева сидит в машине Саваофа Теодоровича, пока тот нервно ходит взад-вперёд по обочине дороги в ожидании вызванной скорой помощи.