Жизнь Никитина - Владимир Кораблинов

Он Ивана Савича не в первый раз занимал этими красивыми картинками: вчера и позавчера Никитин терпеливо сидел в хозяйском кабинете, вежливо слушал разглагольствования господина Домбровского, испытывая скуку жесточайшую и едва подавляя зевоту..

Вчера и позавчера Иван Савич еще терпел кое-как, но сегодня…

– Послушайте, Рудольф Иваныч, – сказал, – не кажется ли вам, что вместо аглицких машин куда полезней было бы учредить в деревне хотя бы небольшую больницу? Ведь в той же благословенной Дмитриевке вашей у каждого третьего встречного глаза гноятся – трахома-с… Да и с машинами этими, чтобы управляться, полагаю, грамота необходима, и тут самоважнейший вопрос – школа…

Домбровский помолчал, холодно процедил сквозь зубы: «Да? Вы так думаете?» – и, засунув руки в карманы щегольских брюк, отвернулся и стал фальшиво насвистывать игривый мотивчик из какой-то оперетки.

«Ну и превосходно! – раздраженно подумал Иван Савич. – В конце концов когда-нибудь моя противоестественная дружба с этим франтом должна была окончиться!»

Весь день он ходил подавленный и мрачный, раздумывая о том, как бы поделикатнее устроить свой отъезд так, чтобы не обидеть хозяев его внезапностью. «Сошлюсь на нездоровье», – решил он.

Ложь претила, но что же оставалось делать?

Ночью он написал стихи, в которых были летучие звезды, темный сад, тишина. Кто-то в белом, мелькнувший среди деревьев.

И милый очерк девичьего лица.

Дописав последнюю строчку, он прочел все – и тут только понял, кому пели эти стихи.

– Наташа! – негромко сказал Иван Савич и улыбнулся, счастливый.

Но стоило ему потушить свечу, лечь, как вдруг в потемках на него действительно навалилась привычная боль в желудке. Стиснув зубы, лежал он, думал с тоской, что вот сам накликал болезнь, что теперь уже не заснет, будет мучиться до утра. И в самом деле, боль не утихала всю ночь, и лишь с рассветом полегчало.

Утром утомленный, бледный, сразу же после чая, он ушел к себе и занялся укладкой чемодана. Домой! Домой! Какой ошибкой было с его стороны принять это, скорее всего, неискреннее приглашение господина Домбровского…

Потерянное время, пустое бездельничанье. А магазин…

И уже с привычной деловитостью заработала было мысль о магазине, о неоплаченных счетах, о непонятной медлительности питерских книгопродавцев, о глупой, шумной деятельности конкурента – Гарденина, для которого книга – это всего-навсего целковый, барыш; который (подумать только!) нанял молодого Кашкина, и тот играет в лавке на фортепьянах бравурные галопы для привлечения публики, – как вдруг вчерашний вечер вспомнился, влажная темнота сада, прекрасное, бледное лицо Натали, ее наполненные слезами глаза, ее нежный голос, вчерашнее крепкое рукопожатие…

Иван Савич задумался: неужели – она?

– Она, она! – сказал и радостно засмеялся.

В дверь постучались.

– С кем это вы разговариваете? – входя, спросила Наталья Вячеславна. – И что значат эти ваши сборы? – увидев раскрытый чемодан, воскликнула она. – Вот мило! Мы его с таким нетерпением ждали, а он, не успев с нами и двумя словами перекинуться, уже укладывается в обратный путь! Нет, нет, – Наталья Вячеславна капризно топнула ножкой. – И слышать не хочу, извольте объясниться!

– Но право же… – начал было Никитин.

– Понимаю, понимаю, – перебила она. – Это вас, верно, Рудольф Иваныч замучил своими прейскурантами… Вот несносный человек! Папа всегда потешался над его пристрастием к английским новшествам. Да вы на него не обращайте внимания.

Иван Савич смутился.

– Ах, что вы, – пробормотал он. – Рудольф Иваныч так увлечен агрономическими занятиями…

– Чепуха! – сказала Наталья Вячеславна. – Ничем он не увлечен, позвольте вас уверить. Но это пустяки, – засмеялась она. – Сегодня мы собираемся сделать очаровательную прогулку, и вы будете моим пажем. Да, да, не смейте возражать, это решено. Слышите ли? Решено!

– К вашим услугам, – поклонился Иван Савич, – я чрезвычайно польщен.

Он с досадой подумал о том, как он, верно, смешон со своими неловкими поклонами, со своей семинарской кавалерственностью и как скучна окажется эта «очаровательная» прогулка, или, как Рудольф Иваныч называл по-английски, пикник, где будет самовар и скатерть на траве, где надлежало присутствовать в обязательном галстуке и черном жарком сюртуке и где, главное, все станут вести себя как в гостиной – с тою же заученной манерностью, с теми же французскими фальшивыми, плоскими фразами, выражающими восхищение цветом неба, живописной тропинкой в траве, солнечным отблеском на зеркале озера.

Ему до последней минуты была неизвестна цель прогулки. И лишь когда к крыльцу подали коляску и длинную, похожую на сундук, линейку, узнал, что едут в гости к Матвеевым. «К Натали, – садясь в коляску, – шепнула Наталья Вячеславна. – И вас там ждут…»

Иван Савич покраснел. «Боже мой, – подумал он, – откуда она знает?..» Странное, похожее на предчувствие, волнение овладело им. В этой неожиданной поездке он увидел чуть ли не «перст божий»: значит, так тому и быть, значит, Натали – действительно – она! И через какой-нибудь час Иван Савич встретит ее, пожмет ее руку, увидит ее дом, ее вещи, вздохнет тем воздухом, каким дышит она…

И, может быть, как позавчера вечером, они окажутся наедине, в саду, и он прочтет ей стихи, сочиненные для нее. Удивительно легко легли на бумагу эти стихи! «Звезды сыплются, ткань облаков серебрится при лунных лучах; ночь глядит из-за старых дубов, свет играет на сонных листах…»

Резво, весело бежали сытые лошади, сжатые поля расстилались привольно, ровные, как блюда, без единого деревца. Важно, горделиво, словно крепостные бастионы, громоздились осанистые крестцы золотистой ржи. Множество птиц копалось в щетинистом жнивье, легкие облачка пыли висели там и сям над невидимыми дорогами, по которым тянулись нагруженные снопами возы.

Двадцать верст промелькнули незаметно. Наконец вдали, на пригорке, показался скучный, некрасивый дом под железной, дикого цвета крышей, круглая кирпичная каланча, глинобитные, похожие на сараи избы.

– Энергичнейший человек генерал! – сказал господин Домбровский. – За какие-нибудь три-четыре года, подумайте, во что превратил жалкий пустырь!

Иван Савич представлял себе усадьбу Матвеевых совсем не такой, – тенистый сад виделся ему в воображении, старый барский дом, дворянское гнездо, так сказать. А на деле тут был действительно жалкий пустырь: на голом выжженном бугре – приземистые, неуклюжие строения, тощие крохотные хворостинки – яблоневые деревца будущего сада, посаженные, надо думать, лишь этой весной, привязанные мочальными обрывками к свежеобструганным колышкам с дощечками-бирками, обозначающими сорта.