Джесс - Генри Хаггард

— Ну вот, — промолвил он, — я прикрепил свои убеждения на мачте. Пусть все знают, что здесь живет истый верноподданный англичанин.

Confound their politicsFrustrate their knavish tricksGod save the Queen![44]

— Аминь! — произнесла Бесси, успевшая за это время составить собственное мнение относительно благоразумия национального знамени, которое всякий раз, как только крепчал ветер, выказывало полнейшую нерешительность, что едва ли могло подействовать успокоительно на чересчур взволнованные умы патриотов.

Два дня спустя вдали показались трое буров. Завидев развевающийся флаг, они примчались во весь опор, чтобы узнать о причине такой демонстрации. Старик заметил их еще издали и потому, взяв в руки ружье, встал возле мачты. Он чувствовал особенное благоговение к национальному знамени и потому был уверен, что и буры не осмелятся до него дотронуться.

— Что это значит, дядюшка Крофт? — осведомился один из них, по-видимому старший, хотя старик знаком был со всеми тремя.

— Это значит, что тут живет англичанин, — последовал короткий ответ.

— К черту негодную тряпку! — воскликнул новоприбывший.

— Сперва я вас отправлю к черту, — пригрозил старик.

Бур слез с лошади и направился было к мачте, но в это время увидел направленное на него дуло ружья.

— Вам придется сначала иметь дело со мной, — заметил старик, после чего все трое, посовещавшись друг с другом, убрались восвояси, оставив его в покое.

Дело в том, что, несмотря на свою преданность короне, старик Крофт пользовался большой популярностью среди буров, которые его знали еще детьми, и являлся членом народного собрания, в которое его избирали дважды. Только этим и можно было объяснить тот факт, что, несмотря на восстание, он продолжал безнаказанно жить в стране и не был вынужден, подобно другим, идти против своих же соотечественников или же подвергнуться заключению в тюрьму.

Со времени эпизода с флагом прошло недели две, когда пронесся слух об уничтожении английского отряда при Лейнгс Нэке. Сперва старик отказывался верить этому известию.

— Не может быть, чтобы нашелся в английской армии такой сумасшедший генерал! — воскликнул он. Тем не менее известие вскоре подтвердилось.

Прошла еще неделя, и страну облетела новая весть о поражении англичан при Ингого. Старик узнал об этом в день сражения, утром восьмого февраля, от одного очевидца кафра. По словам последнего, англичане дрались храбро, но «их ружья устали», а потому кафр был уверен, что за ночь всех англичан перебьют. Буры же, наоборот, нисколько, казалось, не пострадали в сражении, главным образом из-за того, что англичане стреляли из рук вон плохо. Известие это повергло всех в уныние. В полночь вернулся нарочный из туземцев, отряженный Крофтом на место сражения, и сообщил, что английский генерал с большими потерями отступил к лагерю, побросав всех раненых, из коих большинство умерло, так как ночь после битвы выдалась сырая и холодная.

Затем наступил долгий промежуток времени, в течение которого не поступало ровно никаких известий, хотя в народе и ходили темные слухи о больших подкреплениях, высланных из Англии.

— Да, милая моя Бесси, скоро они запоют совсем другую песню, — улыбаясь сказал старик, — а главное то, что уже давно пора было взяться за ум. Я просто не понимаю, что произошло с нашими солдатами.

Таким образом тянулось время вплоть до 20 февраля — дня, который никогда не изгладится в памяти Бесси. Это случилось ровно за неделю до окончательного поражения англичан у подножия горы Маюба. Бесси стояла на веранде и глядела куда-то вдаль. Все вокруг дышало спокойствием и тишиной, и никому бы и в голову не пришло предположить, что в нескольких милях отсюда происходит кровавая сеча. Кафры были заняты — или, по крайней мере, делали вид, что заняты — работой, как и всегда. Но опытный наблюдатель мог бы заметить, что иногда они бросали работу и обращали беспокойные взоры по направлению к Дракенсбергу, а затем начинали шептать о том, что за удивительные дела творятся на белом свете и как это буры ухитряются бить великий белый народ, пришедший из-за моря и покоривший их землю. Опытный наблюдатель обратил бы внимание также и на то, что время от времени кафры усаживались в кружок, нюхали табак и рассказывали друг другу, где и между какими именно скалами провели ночь с женами и детьми — ибо когда в стране властвуют буры, кафры не осмеливаются спать в своих хижинах из боязни быть захваченными и убитыми. Они поверяли друг другу свои мысли о том, какова будет их судьба, как скоро буры изгонят англичан и завладеют страной, и приходили к заключению, что единственный выход для них — это бежать в Наталь.

Бесси, стоя на веранде, видела все происходившее. Иногда до ее слуха доносились обрывочные фразы работников, как нельзя более согласовавшиеся с ее собственными печальными мыслями. Она стала смотреть на птичий двор. Здесь ее взгляд упал на двух петухов, дерущихся под апельсиновыми деревьями. Подобные бои непременно происходили раз в неделю на одном и том же месте и не прекращались до тех пор, пока оба противника, совершенно обессиленные и окровавленные, не расходились в разные стороны в глубь двора. В этом уединении бойцы проводили остальные дни, оправляясь от полученных ран и увечий для того, чтобы при первом случае выйти готовыми снова ринуться на врага. Между тем третий петух, юный годами, но не по летам мудрый, всякий раз благоразумно отказывавшийся от участия в битвах, принимал на себя заботу и попечение о курах, из-за которых шел кровавый спор. На этот раз бой был особенно жесток, и Бесси, опасавшаяся, как бы противники не остались без глаз, позвала на помощь старую собаку, гревшуюся на солнце.

— Ну-ка, Стомп, разведи их!

Стомп кинулся со всех ног и сделал вид, будто хочет броситься на петухов, — маневр, который всегда удавался и который доставлял ему большое наслаждение. Между тем едва он добежал до деревьев, как тотчас же остановился, притворный гнев пса исчез, и на его честной морде появилось выражение крайнего омерзения. Шерсть на его спине взъерошилась наподобие игл дикобраза, и он глухо зарычал.

«Должно быть, кто-нибудь из незнакомых кафров», — подумала Бесси.

Стомп терпеть не мог незнакомых кафров. Едва она успела высказать про себя это предположение, как оно тотчас оправдалось на деле: перед нею предстал кафр самой отвратительной наружности. Туземец был крив на один глаз; его одеяние состояло из пары штанов, подвязанных грязным ремешком; на голове же болтались разных размеров надутые пузыри, какие обычно носят местные лекари и знахари. В левой руке у него была длинная палка, расщепленная на конце; в расщеп же было воткнуто письмо.