Живой Журнал. Публикации 2001-2006 - Владимир Сергеевич Березин

Извините, если кого обидел.

21 мая 2006

История про разговоры (СXXXIII)

— Сдаётся мне, Каблукову дадут.

— Мне сдается то же самое, но интереса и азарта ожидания это как-то не вызывает. Ну дадут, и что?

— Съест суп из бычьих хвостов — мы его с ним только что обсуждали. Вкупе с историей томатного сока.

— Суп с историей томатного сока — да он гурман?

— Да нет. Тут дело не в раздражительности, а в том, что Букер как главная русская литературная премия, потихоньку сходит на "нет". Он уже практически адекватен "Нацбесту" по авторитетности. Дело даже не в ностальгии, а в том, что Букер пережил своё время.

— Да меня что и обозлило — вроде как у них прогресс наметился, последние два года были вполне адекватные лауреаты, спорные, пусть, но по крайней мере не позорные.

А теперь опять за старое. "Нацбест" же — очень странная премия.

— Да нет, дело, конечно, не в "Нацбесте" Вот смотри — из общеизвестных премий у нас есть: Нобелевская; Государственная; Триумф; Букер (роман); Солженицынская; Толстого; Казаков (рассказ); Белкин (повесть). И ещё примерно 600 региональных или журнальных премий — забудем как кошмарный сон. (Всякие премии немцев и проч. я в расчёт не беру, потому обывателю уж совсем непонятен (или понятен) их механизм).

Вот выйдем на волю, на улицу — кто помнит лауреатов этих премий прошлого года?

— Володь, я тут недавно про цирк писал — так довольно долго толкался на форуме, где цирковые живут. Вот один старый жонглер советовал другому — а ты выйди на улицу и спроси у сотни людей про самых именитых циркачей, Запашных там, или Филатовых. Сколько вспомнят? Вот это грустно — служить умирающему искусству.

А премии — они же не для людей вручаются. Не для читателей. Как и все премии и фестивали, это "междусобойчик производителей", к потребителю не имеющий никакого отношения. Цирковые борцы, by the way, результаты "Гамбургского счета" на публике никогда не оглашали. Кстати, вот у кого была правильная система — всех объявляли "чемпионами мира" и все были довольны.

Извините, если кого обидел.

21 мая 2006

История про разговоры (СXXXVI)

— Тут, если помнишь, злоба должна оцениваться по модулю. Это Зощенко сказал, что перепуганный писатель — потеря квалификации. Испуганный — всё равно что злой.

— Последняя фраза просится в афоризм.

— Это, наверное, одно и то же. Злые, потому что испуганные — а вдруг? Ужели Моцарт прав, и я не гений.

— Хуже испуганного писателя только испуганный полковник.

Извините, если кого обидел.

21 мая 2006

История про разговоры (СXXXVII)

— Известно, что когда Блюмкин собирался в экспедицию вместе с Рерихом, то они хотели взять с собой Есенина. Ещё в третьем письме Тайных Махатм было сказано, что если в Шамбалу придёт человек с гармошкой, начнёт лузгать семечки и пустится в пляс между двух Зеркал Времени, то зло снова скроется в Упанишадах. Но Блюмкин, конечно, был известный упырь — он не победы добра хотел, а время от времени выпускать Есенина с гармошкой, а потом прятать в мешок — и наживаться на Битве Добра со Злом.

Обо всём этом рассказывала сама Блаватская, но её арестовали в Харбине агенты НКВД. Тогда она записала это всё на обороте туалетной бумаги и выкинула из зарешёченного окна своей теплушки. Путевой обходчик подобрал её послание, долго хранил, и, наконец, переписав в шести экземплярах, отправил своим друзьям. Конечно, его тут же вывели в расход, но письмо 2500 раз обошло вокруг Земли, и, наконец, попало к одному милицейскому полковнику.

— А почему не сказали, что Есенин — сын Великих Махатм и правнук Атлантов и праправнук Лемурийцев? Скрывают от нас Правду…

— А вы воду не мутите. Конечно, он никакой не сын Махатм. Вот то, что он был братом Маяковского, это — правда. А Махатмы просто пришли к нему в Константиново, когда маленький Есенин родился. Один принёс ему гармонь, другой кудрявый парик, а третий — смазанные сапоги. Этот третий и был самый главный. Потому что он принёс Есенину свои сапоги. Так и ушёл — босой, во френче. Пыхтел трубкой со значением и горький дым "Герцеговины Флор" стелился над Окою.

— Но ведь это — не вся Правда…

— Оно ведь что главное, что тот Махатма, который парик кудрявый принес, улыбался все, по-доброму так, ласково. А потом в Космос улетел, но Бога не видел… Так он сам потом Рериху и рассказал — как на духу

— Это потому что он промахнулся с приземлением и шлёпнулся в Индии. А что возвращаться? Героя ему всё равно дали.

— Не-е-е-ет, батенька. Он в Индию к Рериху на санях с бубенцами ездил. Вместе с дорогим нашим Никитой Сергеевичем — прямо в самую Шамбалу заехали. Но ни Рерих, кстати, ни Никита Сергеевич, Бога ведь тоже не видели. Один только Сергей Александрыч и видел. Ну и Блок ещё. Краем глаза.

— Ну да. На санях с бубенцами. Да только он возвращался на этих санях, а не туда ехал. В дороге они с Хрущёвым начали играть карты, а когда Никите Сергеевичу пришла очередь получить щелбан по лысине, он возмутился. Попутчики разругались — и Хрущёв вернулся в Москву один. И начал в ярости ботинкой по трибуне колошматить… Разрушить, кричал, эту Шабмалу к кузькиной матери… Пусть знает, почем фунт!

— Нет, на Шамбалу Хрущёв обиделся гораздо раньше — когда его укусил храмовый павиан.

Извините, если кого обидел.

22 мая 2006

История про разговоры (СXXXVIII)

— Вот вы и явились. И, как всегда с гадкими издевательствами.

— Где ж Вы тут видите издевательства? Здоровый интерес к кумиру.

— Нет-нет, это — липкая паутина подозрений. Меня разоблачили сегодня, мне теперь всё можно.

— Надеюсь, разоблачение не имело отношения к детям рок-идола?

— Что там дети… <…>

— Это тяжёлый удар. А я-то всё хотел спросить, не при Вас ли русские бились с французами. теперь-то уж не стану. Впрочем, список неполон, что наводит на размышления. например, моя фамилия оканчивается на — лам.

— Это лазейка! Или, может, вы — хакер.

— Хакер-Лазейко. Я, кстати, давно совершил открытие: любая якобы русская фамилия на — ов, может на поверку оказаться еврейской с редуцированным окончанием — овер. Ивановер, Петровер, Сидоровер… Разоблачения не закончены. Я полагаю, что настоящий исследователь должен драться до последней буквы.

— Последняя буква у нас — «я».

— Это намёк? У