Ведьмак (большой сборник) - Анджей Сапковский

— Никоторый. Это выдумка.

— Тогда почему же люди так их боятся? Этот, к примеру взять, не такой уж крупный. Он что, действительно может быть опасен?

— Этот, как ты выразился, к примеру взять, — ведьмак тряхнул добычей, — обычно нападает сзади, а целится точно меж позвонков, либо под левую почку, в аорту. Как правило, достаточно одного удара клювом. А что до василиска, то без разницы, куда он укусит. Его яд — сильнейший из известных нейротоксинов, убивает за одну секунду.

— Бррр… А скажи, которого из них можно прикончить с помощью зеркала?

— Любого. Если садануть прямо по башке.

Рейнарт де Буа–Фресне захохотал. Геральт не смеялся: шутка о василиске и зеркале перестала его забавлять еще в Каэр Морхене — учителя слишком часто ее повторяли. Столь же малосмешными были шутки о девицах и единорогах. Рекорды глупости и примитивизма побивали в Каэр Морхене неисчислимые версии анекдота о драконихе, которой юный ведьмак на спор вознамерился пожать правую лапу. Заднюю.

Он улыбнулся воспоминаниям.

— Предпочитаю видеть тебя улыбающимся, — проговорил Рейнарт, внимательно глядя на него. — В сто раз и вообще неизмеримо более желаю видеть тебя таким, как сейчас, нежели таким, каким ты был в октябре, после той драки в друидском лесу, когда мы ехали в Боклер. Тогда, поверь, ты был мрачен, злобен и обижен на весь белый свет, словно обманутый ростовщик, да к тому же раздражителен, будто мужчина, у которого всю ночь ничего не получилось. Даже под утро.

— Я правда был такой?

— Правда. Поэтому неудивительно, что я предпочитаю видеть тебя именно таким, как сейчас. Я бы сказал: возродившимся.

— Трудотерапия. — Геральт снова тряхнул удерживаемого за хвост куролиска. — Спасительное влияние профактивности на психику. А теперь, чтобы продолжить курс терапии, перейдем к интересам. Есть возможность заработать на скоффине немного больше, чем назначено за его убиение. Он покалечен не сильно, и если у тебя найдется клиент на весь экземпляр, с тем, чтобы изготовить из него чучело, бери не меньше двухсот. Если потребуется загонять по частям, запомни: самое ценное — перья с верхней части хвоста, особенно центральные рулевые. Их можно заточить гораздо тоньше, чем гусиные, пишут они лучше и чище, а сами — тверже. Писака, который в этом что–нибудь смыслит, не задумываясь отдаст по пятерке за штуку.

— У меня есть клиенты на труп для набивки, — усмехнулся рыцарь. — Цех бондарей. Они видели в Кастель Равелло чучело подобной дряни, плешницу или как там ее… Сам знаешь кого, ту, что на другой день после Саовины забили в ямах под руинами старого замка…

— Помню.

— Ну, так бондари видели чучело и просили меня достать им что–нибудь такое же раритетное для украшения цехового помещения. Куролиск будет в самый раз. Цех бондарей в Туссенте, как ты догадываешься, не жалуется на недостаток заказов и благодаря этому живет припеваючи. Они дадут без звука и двести двадцать. Может, даже и побольше, попробую поторговаться. А что до перьев… Бондари не заметят, если мы выдерем у куролиска из задницы несколько штук и загоним княжеской канцелярии. Канцелярия платит не из своего кошеля, а из княжеской казны, так что не торгуясь выложит не пять, а все десять за перо.

— Преклоняюсь перед рыцарской предприимчивостью… и предпринимательством.

— Nomen omen.[59] — Рейнарт де Буа–Фресне улыбнулся еще шире. — Мама должна была что–то предчувствовать, давая мне имя лиса–хитреца из известной сказки.

— Тебе надо было стать купцом, а не рыцарем.

— Ага, — согласился рыцарь. — Но что делать: коли уж родился сыном гербового господина, то так и проживешь всю жизнь гербовым господином, наплодив, хе–хе–хе, гербовых госпожат. Ничего не попишешь, хоть ты лопни. Впрочем, Геральт, ты тоже не так уж скверно посчитываешь, а меж тем торговлишкой не промышляешь.

— Не промышляю, кстати, по тем же причинам, что и ты. С той лишь разницей, что я так и помру ведьмаком, никаких ведьмачат не наплодив. Пошли отсюда.

Снаружи, у стен небольшого замка, их охватил холод и ветер с гор. Ночь была ясная, небо безоблачное и звездное, лунный свет искрился на виноградниках, укрытых недавно выпавшим, чистейшим снегом.

Стреноженные лошади встретили их фырканьем.

— Следовало бы, — сказал Рейнарт, многозначительно глядя на ведьмака, — сразу же встретиться с клиентами и положить в кошель то, что удастся выторговать. Но ты, полагаю, спешишь в Боклер, а? К некоему альковчику?

Геральт смолчал, ибо на такие вопросы не отвечал принципиально. Приторочил тушку скоффина к седлу запасной лошади, сам вскочил на Плотву.

— Встретимся с клиентом, — решил он, поворачиваясь в седле. — Ночь еще молодая, а я голоден. Охотно бы чего–нибудь выпил. Едем в город. В «Фазанщину».

Рейнарт де Буа–Фресне хохотнул, поправил висящий на луке щит в красно–желтых шашечках, забрался на высокое седло.

— Воля ваша, кавалер. Итак, в «Фазанщину». Пшел, Буцефал!

Они шагом поехали по заснеженному склону, вниз, к тракту, четко обозначенному редким строем тополей.

— Знаешь что, Рейнарт, — неожиданно заговорил Геральт. — Я тоже предпочитаю видеть тебя таким, как сейчас. Разговаривающим нормально. Тогда, в октябре, ты изъяснялся, а точнее — изгилялся с бьющей по нервам идиотской манерностью.

— Чес–слово, ведьмак, я — странствующий рыцарь, — захохотал Рейнарт де Буа–Фресне. — Забыл или как? А рыцарь всегда изъясняется с идиотской манерностью. Это, понимаешь, знак такой, вроде щита вот этого. По нему, как по гербу на щите, распознают наше братство.

— Чес–слово, — сказал Рыцарь Шахматной Доски, — напрасно вы нервничаете, милсдарь Геральт. Ваша подружка наверняка уже выздоровела и о слабости окончательно забыла. Госпожа княжна держит придворных лекарей, те любую хворь вылечат. Чес–слово, нечего беспокоиться.

— Я придерживаюсь того же мнения, — сказал Регис. — Расхмурься, Геральт. Ведь Мильву и друидки лечили…

— А друидки в лечении доки, — добавил Кагыр. — Чему первейшее доказательство моя раздолбанная горняцким кайлом голова, не желаете ли глянуть? Почти как новая. Мильва, уверен, уже здорова. Нет причин тревожиться.

— Вашими б устами…

— Здорова уже, здорова, — повторил рыцарь, — ваша Мильва свежа как огурчик, голову дам на отсечение, и уж наверняка отплясывает на балах. Кренделя выписывает. Пиршествует. А в Боклере при дворе княгини Анарьетты что ни день, то бал либо пир. Ха–ха! Чес–слово, теперь, когда я разделался с обетом, я тоже…

— Вы разделались с обетом?