Мария кровавая - Кэролли Эриксон

Манеры Марии французский посол нашел приятными и мягкими, однако считал, что ведет она себя разумно и сдержанно, как подобает даме ее ранга. По описанию Марийака можно судить, что Мария была более или менее здоровой, энергичной, а также весьма одаренной женщиной. Он писал, что она производит впечатление активной и крепкой женщины. Ей нравилось совершать утренние моционы, а после завтрака она часто делала двух-трехмильные прогулки. Мария превосходно владела французским и латынью, причем классиков читала с удовольствием. С большим мастерством она играла на верджинеле и учила этому непростому искусству своих дам. В общем, Марийак счел Марию весьма подходящей кандидатурой в невесты младшему сыну французского короля или герцогу королевской крови. Среди ее немногих недостатков главным был статус внебрачной дочери короля. Ходили также слухи о якобы плохом здоровье Марии, которые камеристка пыталась рассеять. Марийак был бы рад послать своему повелителю портрет дочери короля, но отец отказал, заявив, что, пока он лично не одобрит кандидатуру жениха, никаких портретов его дочери не будет — ни для женихов, ни для свекров. А к тому времени Генрих еще никого не одобрил.

Правильные черты лица Марии и свежая чистая кожа вызывали всеобщее восхищение, что вкупе с тщательно выбранными нарядами помогало ей быть в центре внимания. Марии правились яркие тона. Для платьев и костюмов она покупала расшитые золотом красные и темно-пурпурные ткани, которые стоили больше десяти фунтов за ярд. Как и отец, Мария была склонна к франтовству. Некоторые говорили, что у нее избыток пышных нарядов и драгоценных украшений. Когда Марию встретил во дворце секретарь одного знатного испанского гранда, на ней были платье из золотой парчи и фиолетовая накидка из ценного ворсового бархата, а головной убор сверкал «большим количеством богатых камней».

Среди любимых украшений Марии был рубин в оправе, выполненной в форме готической буквы «Н», — монограмма Генриха — с подвешенной жемчужиной. У нее также была брошь в виде буквы «М», украшенная тремя рубинами, двумя бриллиантами и большой жемчужиной. Она часто просматривала опись своих драгоценностей, внимательно сверяя каждую страницу и подписывая, когда обнаруживала, что все правильно. В этом перечне было много украшений с библеЦ скими сюжетами: броши с изображением сцен из Ветхого 3авета, таких, как «добывание Моисеем воды из каменной скалы» и «таинственный сои Иакова» — в перламутровом корпусе, дополненный сценами из жизни Иисуса. Были также брошь с Ноевым ковчегом, усыпанная небольшими бриллиантами и рубинами, подвесная пластинка с изображением Троицы и очень красивая брошь, случайно уцелевшая после уничтожения всего, что напоминало о первом браке короля. На ней было изображено «лицо короля и Ее Светлости матери» — то есть портреты Генриха и Екатерины анфас.

Теперь, когда Мария могла свободно распоряжаться деньгами, она не отказывала себе в удовольствии удовлетворить пристрастие к нарядам и украшениям. Посланнику, короля, отбывавшему в Испанию, она дала сорок шиллингов, чтобы он купил ей кое-какие предметы роскоши; другому, направлявшемуся в Париж, доверила целых двенадцать фунтов на более ценные вещи. Надо сказать, что отец полностью разделял ее вкусы в отношении нарядов и драгоценностей. На Пасху 1538 года, когда при дворе закончился траур по королеве Джейн, Марии захотелось порадовать Генриха и надеть то, что ему нравилось больше всего. Она послала леди Кингстон к личному советнику короля, Райотсли, чтобы тот через Кромвеля выяснил пожелания Генриха относительно наряда дочери. Марии показалось, что, возможно, отцу понравится увидеть дочь в традиционном платье из белой тафты, отороченном бархатом, «в котором ему так нравилось видеть Ее Светлость и которое очень подходило к этому празднику в честь Воскресения Господа Бога нашего Иисуса Христа». Леди Кингстон передала послание Райотсли, и он вручил его Кромвелю, а тот спросил Генриха. Король ответил коротко: Мария может надеть все, что ей понравится.

Два года — 1538-й и 1539-й — Генрих очень много занимался континентальной политикой и почти не уделял внимания своим детяйл. Мария видела его нечасто. Она проводила время в Ричмонде, Хэмптон-Корте и загородных домах в графствах Кент и Суррей. Жизнь в этих резиденциях была особенно приятной летом и осенью, когда крестьяне приносили к воротам дворца на продажу фрукты и овощи. В этот период было изобилие свежих персиков, яблок, груш и клубники. Камеристки Марии заказывали повару пироги из айвы и апельсипов, а из соседнего охотничьего парка всегда доставлялось много оленины. Из Элтема присылали дичь, каждую неделю были гостинцы от леди Суссекс и Николаса Кэрыо, король, когда ему случалось вспоминать о дочери, присылал куропаток, а местные крестьяне поставляли па ее кухню необходимое количество кур. Мария часто выделяла пожертвования на крестины младенцев, родившихся у жителей окрестных деревень. В ответ они приносили фазанов, а также корзины овощей и фруктов из своих садов. Каждую педелю к воротам дворца приходили крестьянки с маслом, сладостями или цветами в подарок королевской дочери.

Мария поддерживала дружеские отношения со всеми окружающими. Они были ей безгранично преданны, а она окружала их заботой и сочувствием. Количество обслуги у нее всегда было постоянным, причем за место в свите упорно боролись. На праздники было принято обмениваться подарками. Разумеется, главные подарки дарили на Новый год, но не забывались также дни рождения и именины, на которые она одаривала их малыми презентами. На День Святого Валентина мужчины писали женщинам любовные послания и дарили различные подарки: спаниелей, клетки с птицами, искусственные цветы, кружевные украшения. Иногда подарки бывали очень ценными. Например, когда вдовец Энтони Броуи подарил Марии на День Святого Валентина ее портрет собственной работы, она в ответ подарила ему золотую брошь с агатом и четырьмя небольшими рубинами, где был изображен сюжет из жизни Авраама. Мария дарила также подарки на крестины, в которых участвовала. Это были дети членов ее свиты и слуг. Когда у лекаря Де ла Са родился ребенок, Мария как крестная мать презентовала большую серебряную солонку с позолотой. Запись в книге расходов свидетельствует, что солонка стоила шестьдесят шесть шиллингов. Мария покровительствовала детям служивших у нее много лет слуг, Беатрис и Дэвида ап Райе, полиостью оплатив содержание и расходы на учебу девочки в Лондоне, а мальчика пристроила на службу при дворе в Виндзоре. Она продолжала их поддерживать до тех пор, пока оба ребенка полностью не встали на ноги.

Мария вообще никому не отказывала, кто бы к ней ни обращался. И каждый год одаряла сотни нищих. На ежедневных прогулках она всегда имела при себе кошелек, набитый монетами в одно пенни, чтобы раздавать по пути милостыню. К ней подходили за помощью женщины, чьи мужья сидели в тюрьме, и мужчины, урожай которых был вытоптан или пропал из-за засухи или холодов, и никто не уходил с пустыми руками. В 1537 году она дала семь шиллингов «бедняге, у которого сгорел дом», чтобы он смог построить себе НОЕЫЙ. Каждый раз, когда Мария получала от отца достаточно крупную сумму, большая часть из нее уходила на пожертвования, обычно в тот же самый день. Как и все прочие сострадательные христиане 30-х и 40-х годов XVI века, Мария по возможности помогала нищенствующим монахам и монахиням, вид которых разрывал ей душу. Обнаружив, что отец Бошамп, старик священник из Виндзорского замка, лишился своего дохода и ему не на что жить, она взяла его на содержание.

Испанский посланник, который в то время пристально наблюдал за Марией, писал в своем отчете: «Я слышал, что, помимо всем известной набожности и рассудительности, у нее имеются еще и другие достоинства. А именно умение скрывать свои таланты». Наверное, всего труднее Марии было бы скрыть свои музыкальные способности и начитанность. Она профессионально играла на регале — небольшом средневековом органе — и лютне, а также на верджинеле. Некоторые ее инструменты перевозили из одной резиденции в другую. Из Лондона то и дело приезжали мастера, чтобы заменить струны и настроить верджипелы. При ней постоянно жили учитель на клавишных, «мистер Пастон», и на лютне, Филип Ван Вильдер.

Иностранными языками Мария занималась сама. В течение многих лет она изучала работы греческих и римских историков, философов и поэтов. Камеристка передала Марийаку ее рассказ о том, как в трудные годы королевского развода и позднее, во времена правления Анны, она обращалась за утешением к классикам. Во время бессонных ночей в Хансдоне ей очень помогала «человечная литература», столь дорогая всем гуманистам эпохи Возрождения. Мария не входила в круг ученых или людей искусства, но сохраняла тесные связи с лордом Морли, который каждый год дарил ей оригиналы и переводы своих работ. По крайней мере некоторые из них были написаны по совету Марии, а круг его интересов — переводы святоотеческих схоластических и гуманистических трактатов — по многим позициям совпадал с ее. В дискуссиях, относящихся к доктринам и схоластике 30-х годов XVI века, Морли был на стороне Эразма. Впрочем, он отредактировал все его христианские тексты, чтобы очистить их от протестантского толкования, которого не разделял. Морли перевел трактаты Эразма, восхваляющие Деву Марию, и новую редакцию работы греческого доктора Атанасиса, выполненную гуманистом Полициано. Он также сделал новый перевод трактата Святого Фомы Аквинского из Библии «О явлении Архангела Гавриила Деве Марии» и «Дева Мария навещает Елизавету» (Евангелие от Луки). Эти тексты всегда имели для Марии Тюдор большое значение.