Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

– Как, мадам? Прошу прощения, я не уловил вашу мысль.

– Разве вы не видите, граф? – продолжала она вкрадчивым голосом, словно умоляя меня поверить. – Согласись я стать женой человека, которого в обществе знали как близкого друга моего покойного мужа, испорченные люди в высших кругах наверняка станут намекать, будто между нами существовала связь еще до смерти последнего – я просто уверена, что так и начнут говорить, а я не смогла бы вынести подобных поклепов!

А пословица-то права: «На воре и шапка горит»! Нина только что косвенно подтвердила собственную вину. Совершенно честная женщина не могла бы с такой предусмотрительностью предсказать осуждение общества. Не ведая ничего о зле, она не сумела бы просчитать последствия. Излишнее ханжество выдает само себя с головой; утонченная леди, которая целомудренно содрогается при виде обнаженной статуи или картины, тем самым дает понять окружающим, что имеет на уме нечто гораздо более грубое, чем произведение искусства, которое она осуждает. Подлинная чистота не страшится людских кривотолков: она знает себе цену и уверена, что в конечном счете непременно одержит верх. Моя жена – увы мне, что приходится называть ее этим словом! – была по природе своей порочна и лжива, зато на диво последовательна в попытках обеспечить благоприятное мнение о себе в глазах близорукого света! Бедный старый мир! Как искусно ему морочат голову, и как добродушно он принимает ложь! Однако прекрасная лгунья, только что мастерски раскинувшая свои утонченные сети, желая меня в них уловить, упорно ждала моего ответа, поэтому я заставил себя ответить, хотя бы из вежливости:

– Никто не посмеет оклеветать вас, графиня, в моем присутствии.

Она ответила благодарным поклоном и милой улыбкой.

– Впрочем, – продолжил я, – если это правда, что синьор Феррари нисколько вам не по нраву…

– Да, чистая правда! – воскликнула она с неожиданной горячностью. – Он груб, невоспитан, а когда выпьет лишнего – становится и того хуже; порой он просто невыносим! Я боюсь его!

Я спокойно смотрел на графиню. Лицо ее побледнело, а руки, занятые вышивкой по шелку, чуть заметно дрожали.

– В таком случае, – продолжал я, растягивая слова, – хотя мне и жаль Феррари… бедняга! Он будет безмерно разочарован! Признаюсь, что в каком-то отношении я даже рад, потому что…

– Ну, почему же? – нетерпеливо спросила она.

– Ну как же, – ответил я, изображая легкое смущение, – ведь это значит, что у кого-то другого появится больше шансов добиться руки несравненной графини Романи.

Нина легко встряхнула своей белокурой головкой, и по ее лицу пробежала мимолетная тень разочарования.

– Эти «другие», о которых вы говорите, граф, вряд ли позволят себе амбиции подобного рода, – сказала она с еле слышным вздохом. – Тем более, – тут ее глаза возмущенно сверкнули, – что синьор Феррари считает теперь своим долгом играть роль моего сторожа. Подозреваю, он старается ради себя – в высшей степени глупая и нахальная мысль! Остается только одно: я покину Неаполь до его возвращения.

– Но почему? – спросил я.

Жена густо покраснела.

– Хочу сбежать от него, – призналась она после небольшой паузы. – Скажу вам откровенно, в последнее время он доставляет мне много поводов для беспокойства. Меня донельзя утомило его внимание; и, как я уже говорила вам, он часто меня пугает. Конечно, под вашей защитой я могу быть уверена в полной своей безопасности, но не всегда могу иметь это удовольствие…

Момент настал. Я поспешил продвинуться на шаг или два вперед.

– Отчего же нет? Это зависит исключительно от вас.

Нина вздрогнула и привстала из кресла; вышивка выпала у нее из рук.

– Что вы имеете в виду, граф? – неуверенно проговорила она в смущении и тревоге. – Я вас не понимаю!

– Ровно то, что сказал, – жестким, холодным тоном отрезал я, а потом, наклонившись, поднял рукоделие с ковра и вернул жене. – Однако зачем же так волноваться! Вы сами сказали, что не всегда можете позволить себе удовольствие пребывать под моей защитой; а я полагаю, что сможете – если станете мне женой.

– Граф!.. – начала Нина, запинаясь.

Я властно поднял руку, знаком прося ее помолчать, и продолжал самым что ни на есть деловитым голосом:

– Я более чем ясно понимаю ту разницу в возрасте, которая нас с вами разделяет. У меня больше нет ни здоровья, ни молодости, ни счастливой внешности, чтобы привлечь вас. Бесчисленные невзгоды и горькие разочарования сделали из меня то, что вы видите перед собой. Но я обладаю практически неисчерпаемыми богатствами, у меня есть положение и влияние в обществе, а помимо всего этого, – тут я пристально посмотрел на нее, – у меня есть горячее желание воздать должное вашим замечательным качествам и позаботиться о том, чтобы вы получили все, чего только заслуживаете. И если вы в состоянии представить себя счастливой рядом со мной… Скажу откровенно: я не могу предложить вам страстного обожания молодого человека – кровь у меня давно остыла и пульс бьется медленно. Однако все, что в моих силах, я сделаю!

Произнеся эти слова, я замолчал и пристально посмотрел на нее. Графиня попеременно то бледнела, то заливалась краской и, казалось, на мгновение совершенно ушла в себя; затем внезапная торжествующая улыбка тронула ее губы, и она подняла на меня свои огромные прекрасные глаза, полные трогательной, задумчивой нежности. Нина осторожно отложила свое рукоделие и подошла ко мне близко-близко, так что ее ароматное дыхание обдало теплом мою щеку. Загадочный взор этой женщины околдовал меня; против собственной воли я ощутил какой-то мистический трепет, пробежавший по моим жилам.

– Вы хотите сказать, – спросила она с нежной горячностью в голосе, – что намерены жениться на мне, хотя на самом деле меня не любите?

И чуть ли не умоляющим движением коснулась белой рукой моего плеча. Ее мелодичный голос, звучавший теперь так низко, кружил мне голову. Нина тихонько вздохнула. Я молчал, отчаянно сражаясь с нелепым желанием, зарождающимся внутри, – желанием прижать это очаровательное хрупкое создание к самому сердцу, покрыть поцелуями ее губы, задушить ее в жарких объятиях! Но я подавил в себе этот безумный порыв и стоял истуканом, не отвечая ни слова. Некоторое время она наблюдала за мной – потом медленно подняла руку, лежавшую у меня на плече, и ласково провела по моим волосам.

– О да, в самом деле не любите, – прошептала графиня, – но открою вам правду: я вас люблю!

Произнося это вранье, она выпрямилась во весь рост и еще раз улыбнулась. Я знал, что слышу ложь, но порывисто схватил руку, обжегшую меня лаской, крепко сжал ее и воскликнул:

– Вы любите меня? Нет, нет,