Протоколы Эйхмана.Записи допросов в Израиле - Йохен Ланг

ЛЕСС. Соответствовало ли ваше последнее звание в СС вашим полномочиям?

ЭЙХМАН. В гестапо начальник отдела имел звание, соответствующее правительственному советнику - это штурмбаннфюрер или старшему правительственному советнику - оберштурмбаннфюрер. А в самом Главном управлении СД на этой должности можно было получить и следующее звание - при требуемой выслуге лет. Наверное, это был предел. Я, например, просидел в звании оберштурмбаннфюрера, кажется, четыре года. По всем статьям мне уже полагался, по крайней мере, следующий чин. Группенфюрер Мюллер спросил меня однажды: "Ну что, Эйхман, как насчет государственной должности?" А я ему сказал: "Если это не приказ, то я бы просил не считать меня кандидатом, потому что я хочу остаться в своем звании". Ведь я хотел уйти оттуда, вернуться в строй. Или, если бы это не удалось, перейти в полицей-президенты какого-нибудь города.

ЛЕСС. Ведь то, чем вы занимались, было высшей государственной тайной.

ЭЙХМАН. Поскольку я давно не носитель секретности - ни просто секретных сведений, ни государственных тайн, - то я уже никак, ни в малейшей степени не связан присягой, которую когда-то принял и которой обязан был следовать только до 8 мая 1945 г. С этого дня я внутренне свободен, даже если должен пострадать за совершенное. У меня не осталось моральных обязательств. И поэтому нет никаких причин отказываться отдачи показаний.

ЛЕСС. И вы ничего не скрываете?

ЭЙХМАН. Можно, конечно, считать, что я охотно рассказываю все то, в чем меня, скажем так, особенно обвинить нельзя, но "забываю" о тех вещах, которые, скажем так, и есть суть дела. Я должен такое отвергнуть по, моральным причинам. Я стою на той точке зрения, что это было бы трусостью.

ЛЕСС. Значит, вы ничего не приукрашиваете?

ЭЙХМАН. Года полтора назад я услышал от одного знакомого, вернувшегося из поездки в Германию, что среди части немецкой молодежи становится заметным определенное чувство ответственности, комплекс вины за все происшедшее. Этот факт был для меня, я бы сказал, таким же событием, каким стало бы сообщение о первых людях на Луне. Это было важно для моей внутренней жизни, вокруг этого роилось много мыслей. Именно поэтому я решил не уклоняться от обвинений, когда обнаружил, что за мной следят, что я, можно сказать, окружен. Я уже знал, что меня опознали, что кольцо вокруг меня все время сжимается. Во-первых, был приказ израильского премьер-министра Бен-Гуриона искать меня, я прочел об этом в газете. Во-вторых, мне стало известно, что некие люди интересовались местностью неподалеку от меня - они-де хотят купить участок для фабрики швейных машин. Но там не было ни электричества, ни пресной воды, и я понял, что они - во всяком случае, судя по их речи - евреи из США. У меня была тогда прекрасная возможность еще раз скрыться. Я этим не воспользовался, а продолжал свое дело - пусть будет, что будет... С документами и отзывами, которые у меня были, я мог бы запросто получить место, например, в аргентинской государственной службе, где-нибудь в Патагонии. Я отказался от этого, потому что решил, что теперь не имею права исчезнуть, особенно после того, как разговор о чувстве вины немецкой молодежи произвел на меня такое впечатление.

ЛЕТОПИСЕЦ. Честь обнаружения убежища Эйхмана и тем самым - возможности предать его в руки правосудия оспаривают разные люди. В их числе Симон Визенталъ, называвший себя "охотником за Эйхманом"; в течение многих лет он шел по многим следам и высказал немало догадок, но Аргентиной заинтересовался слишком поздно. Среди них и журналист Тувия Фридман, подвергшийся нацистским преследованиям и брошенный в концлагерь у себя на родине в Польше. Факты же таковы: уже в конце 1959 г. агенты израильской разведки начали в Оливос, пригороде Буэнос-Айреса, слежку за служащим по имени Рикардо Клемент. А первым, кто указал своим израильским коллегам на Аргентину, был Фриц Бауэр, генеральный прокурор из Франкфурта-на-Майне. Только в марте 1960 г. агенты добыли достаточно доказательств того, что Рикардо Клемент - это Адольф Эйхман. Но похищение было спланировано и подготовлено, когда семья Эйхманов переехала в только что построенный собственный дом на краю города. На этой окраине, вечером 11 мая 1960 г., между автобусной остановкой и своим домом Эйхман был схвачен, усажен в автомобиль и увезен на подготовленную конспиративную квартиру. Там его спросили: "Как ваше имя?" И он ответил: "Я Адольф Эйхман. А вы израильтяне?" До 20 мая его держали в этом убежище, большую часть времени под действием снотворных. А вечером последнего дня отвезли в инвалидном кресле в аэропорт, выдав за тяжелобольного богача, пожелавшего окончить свои дни в Земле Обетованной. И погрузили в израильский самолет, прилетевший в Буэнос-Айрес на самом деле специально за Эйхманом. 23 мая в Хайфе ему было зачитано обвинение в том, что "...за годы с 1938-го по 1945-й он был виновником гибели в Германии и в оккупированных ею областях миллионов евреев". Эйхману был задан вопрос: "Вы признаете себя виновным?" Он ответил: "Мне не в чем признаваться, кроме того факта, что не я ответствен за действия, в которых меня обвиняют. Я докажу это в должное время".

ЛЕСС. Я хочу прочесть вам некоторые места из немецкого журнала "Штерн". В номере от 9 июля 1960 г. вышла статья о вас. Я прочту вам только несколько отрывков. Здесь написано: "Вот он - это о вас - делает надпись на книге "Атом" д-ра Фрица Кана: "Я духовно одолел эту книгу и нашел замечательное подтверждение национал-социалистической веры и веры в Бога; а поскольку она находится в дальнем родстве с материализмом коммунистического мировоззрения, т.е. с ленинским материализмом, я предостерегаю моих детей от того, чтобы валить все это в одну кучу. Ленинско-марксистская доктрина учит материализму. Он холоден и безжизнен. Напротив, вера в Бога сердечна, естественна, вечно жива. Но, к сожалению, мне приходится опасаться, что трем моим сыновьям, при их невежестве, все это ни к чему - так, из пустого в порожнее". Вы такое помните?

ЭЙХМАН. Там у меня устроили обыск, после того как меня похитили. Вот что я из этого заключаю. Да, знаю, я это написал, так точно! Потому что мои сыновья демонстрировали такую... скажем, незаинтересованность в своем духовном развитии, что я предостерегал их.

ЛЕСС. В "Штерне" написано дальше: "Он рассказывал им, в чем он находит и видит для себя оправдания: вашего отца ищут, его обвиняют в ужасных вещах, но это неправда. Он всегда был только прилежным чиновником, которой делал то, что ему приказывали, но никогда не убил ни одного человека".

ЭЙХМАН. И это верно!

ЛЕСС. И дальше: "Он не скрывает от друзей, кто он такой, ведет нескончаемые разговоры; читает все, что опубликовано после войны и относится к области его компетенции - к "еврейскому вопросу". Он отчаянно цепляется за последнее, что ему осталось в оправдание его деятельности: за верность присяге, исполнение долга, повиновение. И люто ненавидит каждого, кто в последние часы "тысячелетнего рейха" предпочел человеческие чувства безоговорочному повиновению. Он читает книгу Герхарда Больдта "Последние дни рейхсканцелярии" и обнаруживает, что автор Больдт не был предан своему фюреру до последнего вздоха. Текст на суперобложке книги начинается так: "В январе 1945 г. молодой офицер-фронтовик..." Эйхман зачеркивает "офицер-фронтовик" и надписывает: "подонок". И на том стоит: всюду, где на страницах книги появляется Больдт, - приписывает: "подонок", "изменник" или "подлец". А там, где Больдт рассказывает, как в последние дни национал-социалистического рейха высшие чины СС, такие важные и чванливые, стали будто ниже ростом и искали общения, на полях появляется замечание Эйхмана: "Автор - глупейшая ж..." В другом месте Эйхман пишет: "Отрубить надо было голову автору, этому подлецу. С такими подонками мы и проиграли войну". И, наконец, на последней странице книжки - резюме Эйхмана: "1. Каждый может жить, как он хочет. 2. Но тогда не надо изображать из себя офицера, ибо 3. Офицер = верность долгу согласно присяге!" Снова все та же соломинка - "верность долгу", за которую он цепляется, со страстью изобретая слова, которых не ведал, когда хладнокровно, со смертельной пунктуальностью помогал "решать еврейский вопрос". Это ваши заметки на полях?

ЭЙХМАН. Да, мои. Но конечно, это... это подлость - говорить про соломинку, которой я, дескать, раньше не знал. Знал всегда. Для меня это норма. Я принял за норму императив Канта, притом уже давно. Я строил мою жизнь в соответствии с этой нормой и следовал ей в заметках для моих сыновей, когда видел, как они распущенны. И пытался суровыми словами призвать их к благоразумию... Если я читал книгу, то при чтении... если меня охватывал праведный гнев, я хватался за карандаш и записывал - то, что мне в этот момент казалось важным.

ЛЕСС. Вот "Штерн" пишет дальше: "Знакомые и друзья, которые общались с ним в Аргентине, характеризуют его как человека, внутренне сломленного; он хотя и понимает свою вину, которую не передать никакими словами, но не решается признаться себе в этом и, закусив удила, яростно ищет формальных оправданий, чтобы не быть вынужденным вынести себе самому приговор".