Наследники Ваньки Каина - Валентин Саввич Пикуль

— Чего так? — помрачнел Анашкин.

— Изменилось многое, — вздохнул Мясо, меланхолично ковыряя в носу. — Раньше каждый за себя был, а теперь кто-то силу взял. Понимаешь, я сам тут всю жизнь провел. Помню, объявился у касс совсем зелененьким, просто поглазеть захотелось. А потом мне один деятель билет дал. Я тогда и значения этому не придал — играют люди, выигрывают, проигрывают, а мне-то что? Да на мой билетик выигрыш выпал в пятьсот рублей. Они-то и сгубили, пошло-поехало. То круто брал куш, то спускал все до нитки, а после и дальше пошло — наездников подкупал, с кассирами шуры-муры заводил, с букмекерами свел знакомство. Сейчас знаю: тут свои силы, а они не хотят известности. Понял? Сюда из Питера, из Киева, из Харькова, из других городов едут играть и проигрывать. Деньги рекой текут, а я выпиваю сильно, шестеркой держат, на жизнь дают — и ладно, я на большее уже не зарюсь. Но те люди, что в силе, свой интерес жестоко блюдут и чужого не подпустят. Не смогу я тебе ничем помочь, изменилось все, извини.

— Чем же я чужой? — удивился Ворона.

— Не любят они отсидевших, — снова вздохнул Мясо и поднялся, давая понять, что разговор закончен. — Да и нет у меня тут старого авторитета. Времена меняются.

— А если мы с тобой вдвоем попробуем? — не отставал Гришка, пробираясь следом за знакомым к лестнице, ведущей вниз. — Начнем с мелочи, а там и…

— Шею свернут, — не оборачиваясь, бросил Мясо, — конкурентов здесь давят без жалости. Сходи за забор, погляди на двугривенную тотошку. Там алкаши собираются, которые давно спились, а бросить играть не могут, но и денег на ставки нет. Один предприимчивый для них и организовал развлечение по двугривенному. Так его уже от этого дела отшили, и теперь там свой человечек ставки принимает: пусть гроши, но, кому положено, идут, а не в чужой карман. Монополия!

По кругу снова летели разномастные кони, ревели трибуны, глухо стучали копыта, в один сияющий круг сливались спицы в колесах колясок, рябило в глазах от разноцветных камзолов и шапочек наездников, слепило яркое солнце…

— Я тут давно никому не верю, — глядя в сторону, сказал на прощание Мясо. — А ты заходи, посидим, побалакаем.

— Ладно, — буркнул Ворона и поплелся к выходу.

Перекусить он решил в столовой. Жевал, не чувствуя

вкуса пищи и мрачно раздумывая о постоянных неудачах. Сунулся в одно место — пусто, теперь прокатился в другое — и, как оказалось, тоже мимо денег. Сплошная невезуха, хоть волком вой! Кругом все прибрано к рукам, и у каждой кормушки свои свиньи, никто не хочет потесниться и дать место у корыта.

Доев, он отнес грязную посуду к окну мойки и, услышав разговор, приостановился.

— Неужели не был? — спрашивал у приятеля лохматый парень.

— Ну, старик! Натуральный нэп, паноптикум нравов, звериный оскал конкуренции. Сходи, не пожалеешь.

— Прямо у метро? — уточнил собеседник.

— Ну да, доедешь до Рижской, а там тебе рынок любой покажет, не заблудишься…

«Рижский рынок», — понял Ворона. А что, не съездить ли и ему туда поглядеть, как выразился лохматый, на звериный оскал?..

Рынок его оглушил гомоном толпы, обилием ларьков и прилавков, пестротой товаров и бешеными ценами. Люди сновали взад-вперед, толкались, приценивались. Анашкин слегка ошалел. Какие же перемены произошли на воле, пока он парился в зоне! Нет, читал в газетках, слышал, конечно, но надо было увидеть… Продавали чуть ли не все, что только можно придумать, но цены, цены!

В углу, окруженный любопытной толпой зевак, немолодой щербатый мужичок предлагал сделать любому желающему цветную татуировку по избранному трафарету — хочешь, профиль бывшего «вождя трудящихся всей земли», хочешь, хризантему, а если позволяют средства, то разукрасят спину картиной в семь цветов.

— Модно на Западе, — авторитетно разъяснял щербатый, — даже миллионеры с наколками. У нас все, как положено, с гарантией от СПИДа. Машинка японская, иглы и тушь остались в прошлом веке. Красители импортные, цвета от времени не теряют.

Вороне отчего-то стало стыдно за свои блекло-синие разводы татуировки, и он ретировался.

«Нет, — подумал Гришка, — как не вертись, а жопа сзади. Придется, видно, сползать по адресочку, который шепнули в зоне. Среди братии на рынке мне явно делать нечего, и тут я чужой».

Адресок, по которому он надумал отправиться, внушал сомнения в своей достоверности — Выставка достижений народного хозяйства, детский фотограф Леонард Дмитриевич. Хотя чего гадать и раздумывать — до Выставки отсюда рукой подать.

Верный своим принципам, до ВДНХ Ворона поехал на троллейбусе, а на территорию проник без билета, проскользнув мимо бабок-контролеров с толпой экскурсантов. Увидев молодого парня с фотоаппаратом, поджидавшего клиентов около Чебурашки и крокодила Гены, сделанных в человеческий рост из папье-маше, Анашкин подошел к нему.

— Леонарда Дмитриевича знаешь? Тоже фотограф. Где он?

— Прямо, — не удостоив Гришку даже взглядом, лениво ответил парень. — У фонтана работает, не заблудишься.

Ворона поплелся к фонтану, злобясь на собственную неудачливость, усталость в ногах и припекающее солнце — вот она, свобода, о которой он днем и ночью мечтал в зоне. Обиваешь без толку ноги то на ипподроме, то в гаражах, то в отделении милиция, то на Выставке. Надоело. А дома тетка встретит вопросом: как дела? Какие у него дела, что он, прокурор или министр? Все ждет от него чего-то, старая дура, может, думает, что он будет ее поить каждый день в знак признательности за долголетие?

Леонарда Дмитриевича он заприметил сразу — средних лет тощий мужичок в старомодной шляпе-сеточке. Фотограф ставил детишек около старинного экипажа, щелкал затвором, затем переводил их к Микки-Маусу, снова щелкал затвором и получал деньги, а в стороне ждала очередь. Улучив момент, Ворона подошел ближе и потянул Леонарда за рукав полотняного пиджака:

— Я от Колчака.

— М-да? — иронично хмыкнул фотограф. — Адмирала давно шлепнули.

— Этот живой, лямку тянет, — ответил Гришка, услышав отзыв на пароль.

— Погуляй часок, — показав глазами на очередь, попросил Леонард Дмитриевич, — потом поговорим.

Чертыхнувшись, Ворона потащился в тень и сел на лавку.

Когда он вновь подошел к фотографу, тот был свободен. Заметив Анашкина, он приветливо улыбнулся, показав золотые коронки на передних зубах:

— Погулял? Ну как там наш общий приятель?

— Трудится, — присаживаясь на корточки по привычке заключенных, коротко ответил Ворона.

— На свободу с чистой совестью, — снова улыбнулся фотограф. — А ты давно откинулся?

— Недавно. Колчак сказал, помочь можете, к делу пристроить.

— Можем, — покосился на него Леонард Дмитриевич, словно оценивая возможности нежданного посетителя.

Понимая недоверие фотографа, Гришка коротко описал ему знакомого по зоне, прозванного Колчаком, назвал адрес