Власть над водами пресными и солеными. Книга 2 - Customer

Если нам светит столь незавидная участь, хотелось бы знать имя победителя! Судя по лапе, это дракон. Судя по составу выбывших из игры — не я и не Дубина. Неужели…

При мысли о том, что МОЙ дракон в этой битве участвует на стороне зеркального эльфа, страшная судорога сдавливает горло и сводит грудь. Не хочу думать о ЕГО предательстве. И не могу не думать о нем. Я за свою жизнь перевидала стольких предателей — и, вопреки моим детским убеждениям, далеко не все они были дурными людьми. Многим просто не хватило сил вовремя выбыть из игры. Тем самым надежным способом — вися на стене или ползая по земле с выпущенными кишками.

Рука, по-прежнему ощупывая горло, натыкается на что-то острое. Ах, да, это же мой воротник, украшение и оружие ламии! Я все еще в теле Черной Фурии, ярость еще поет во мне свою бодрящую песню, я еще готовлюсь дорого продать свою жизнь… Но безнадежный Асин взгляд — как ледяная полынья. Никакая ярость не согреет целую реку черной, тяжелой воды.

— На подвиг изготовились, дети мои? — спрашивает нас она — не то укоризненно, не то саркастически. — На подвиг, я же вижу. Во всей стихийной красе — воздух, вода, огонь… земли только не хватает.

Я усмехаюсь. И правда! Королева Вод, воздушный марид и я — ламия или дракон, неважно — в качестве огненной стихии. Боевое стихийное подразделение, блин.

Вот только Асе не до смеха. Ее лицо каменеет. Точно раскаленная магма, из которой она пришла, осталась на коже, а теперь понемногу остывает, сковывая женщину непроницаемым панцирем. Она медленно, с усилием поднимает руку, останавливая расспросы. И мы замолкаем.

— Это… которое за зеркалом, — произносит Ася, роняя слова, будто куски камня, — не мать никому из нас. Ни тебе, Хасса, ни мне. Это было заблуждение. Это было вранье себе. Это была попытка отвертеться.

— Отвертеться? От чего отвертеться? — спрашивает Кордейра. Почему она, не я, задает этот вопрос? Наверное, потому, что я начинаю понимать, о чем речь.

— От самой изматывающей работы, девочка, — отвечает Ася. Да. И снова я понимаю, что она имеет в виду. — Если эта жирная тварь — не заколдованная тщеславная бабенка и не пролезшая из зазеркалья магическая нечисть, то плохо наше дело. Испорченного заклятьем можно расколдовать… или убить. То же и с фэйри, зеркальные они или не зеркальные. И мы бы так и сделали, будь наш противник человеком или эльфом. Мы бы убили его, не покупаясь ни на просьбы о пощаде, ни на нытье «Четверо против одного — нечестно!». Я первая воткнула бы ему нож в спину, если б смогла к той спине подобраться. Зарезала бы спящим. Зарубила бы в церкви. Нет у меня отвращения к бесчестному убийству. Не заложено оно в меня. Не рыцарского сословия, чай. И вы все, — она обводит нас глазами, задерживая взгляд на Геркулесе, на его бывшем высочестве Эркюле, — подчинились бы моей воле и присоединились ко мне. Потому что сохранность мира, в котором живешь, важнее благородных поз и высокопарных слов. В реальном мире это понимают. Хотя многие ненавидят себя за такую понятливость…

— А в каком мире мы? — осведомляюсь я, пока Геркулес и Кордейра мучительно решают про себя, стали бы они резать сонного зеркального эльфа или нет. Мне-то решать нечего. Я с Асей одной породы. Если есть возможность убить спящего, я так и делаю. Это гораздо лучше, чем под окнами трубить, вызывая на честный поединок при свидетелях. Тьфу, позерство какое.

Зато фраза про реальный мир задевает меня сильнее, чем рассуждения (к тому же совершенно бесполезные) о том, как бы мы его убили, это чудовище, окажись оно у нас в руках, всей своей расплывшейся в блин тушей.

— В каком мире мы? — повторяю я. Ася молчит. Я жду. Я не дам никому вклиниться с расспросами и отвлечь эту бабу, которая знает нашу вселенную лучше, чем кто бы то ни было, по ту сторону зеркала или по эту. Мне необходимо узнать, где я нахожусь, и я добьюсь ответа. — Что это за место?

— Я его создала. — Ася бросает мне короткую фразу, точно кость, и отворачивается, боясь встретиться со мной взглядом.

— Ты же сказала, что мы не твои марионетки… Помнишь, там, на берегу? — Голос Дубины звучит глухо, словно рождающееся в горле рычание.

— Я сказала правду. Вы мне не марионетки. А ваш мир мне не игрушка. И я не веселюсь в компании туповатых богов где-нибудь на горе, бросая кости и упиваясь властью.

— А чем же ты занимаешься? — рычания в голосе моего напарника поубавилось, но оно еще чувствуется. И нервирует.

— В данную минуту я гублю свою жизнь… — грустно отвечает создательница нашего мира. Можно сказать, мать богов. Потому что если ты создаешь мир, то и богов, которые могли бы ставить его на кон и безобразить на его просторах, ты тоже должен создать, не так ли?

Дубина поднимает брови. Самопожертвование — это да, это он понимает. И я понимаю: даже у демиургов есть другая, совсем своя жизнь, которую иной раз приходится губить во благо свежесозданных миров.

— А эту жирную гадину тоже ты создала? — раздается отчаянный возглас. Корди. Наша храбрая девочка, вечно влипающая в самопожертвовательные истории. Даже когда мир меняет свои законы на обратные, главная особенность Кордейры остается неизменной.

— Нет. Ее, как раз, создала не я.

— А кто?

— Множество людей. И в первых рядах, разумеется, маман. Так уж повелось, — Ася задумчиво качает головой, — если человек вырастает моральным уродом, в списке компрачикосов[50] непременно фигурируют его родители. Они-то и создают самых страшных монстров… Вот и Старый Хрен, который пытается отравить мой мир — порождение дурных родителей…

— Не верю я в это! — решительно отмахивается Кордейра. — Ни у кого из нас не было хороших родителей. У всех троих вместо родителей было черт знает что. Но мы же не монстры?

Я оборачиваюсь к ней, иронически подняв бровь. Нет у меня слов, чтоб ответить такой искренней, такой наивной и такой непонятливой принцессе. Но она и сама уже сообразила, что сморозила глупость. Кто мы, как не монстры? Можно долго и величаво распинаться насчет нашей мощи, стихийности, непобедимости и бла-бла-бла… А можно по-простому: мы — чудища. Уроды. В том числе и моральные. Мы растеряли представления о том, что хорошо, а что плохо на тропах выживания и на путях отчуждения. Мы десятилетиями иссекали из своей души все, что могло в неподходящий момент завопить: стой, так не делают, это не по правилам, если ты такое сотворишь, тебя накажут!

А теперь, когда каждый из нас превратил себя в живое оружие — разве мы люди? Я обвожу глазами нашу славную компанию — это какой-то бал подземных духов! И только «Вальса троллей» Сибелиуса для саундтрека не хватает…