Разрозненные страницы - Рина Зеленая

— Куда вы? Постойте, рано! Теперь пошли! — А мы уже вылетели на сцену в самый раз, на реплику, точно вовремя, орем и радуемся — вот сейчас будет, должен быть взрыв смеха! И как прекрасно, что ты рассчитал и все получилось именно так, как надо. Вот прекрасно, вот радость какая!

И, представьте себе, спектакль прошел. Успех! Все миновало благополучно. Все уходят. Вы уже дома. И вас охватывает такая тоска. И надо, необходимо все пережить еще раз, рассказать товарищам, опомниться после пережитого. Вот почему актеры после спектакля идут в свой клуб. Счастье, когда в театре есть человек, который своим талантом сделал, создал этот театр и своей страстью, волей держит все и всех (Вахтангов, Любимов, Завадский). Спектакли Идут сто, тысячу раз. Всегда как в первый раз. И как страшно бывает смотреть, когда при заменах и отсутствии постоянного строгого наблюдения, контроля разваливается прекрасно сделанный когда-то спектакль. Разваливается понемногу, постепенно, неудержимо. И так печально! Иногда молодые актеры этого не понимают. Так, однажды в нашем театре обозрений я спросила строго одного молодого актера, который, передавая мне стакан на сцене, держал руку не так, как всегда, так что я должна была обернуться, чтобы взять стакан:

— Почему так могло получиться?

Он страшно удивился:

— А в чем дело? Не все ли равно?! Ведь мы сыграли эту сцену уже пятьдесят раз!

Я ему обещала, что еще шестьдесят раз буду требовать, чтобы он подавал мне стакан точно так, как на премьере.

Зато когда на гастролях, в самом конце, шел последний спектакль, можно было все. Тут делалось что-то невообразимое. Не то чтобы это кем-то дозволялось, но так уж установилось (я говорю о театрах «малых форм»), что можно было ожидать на сцене чего угодно. Если, например, актер, выбегая на сцену, должен был быстро надеть калоши, они оказывались прибитыми к полу гвоздями. Или на реплику выходил совершенно не тот, кого вы ожидали, или с разных сторон выходили двое в одинаковых костюмах и париках. Нужно было все это выдержать и не засмеяться, а то пропало дело. Если засмеешься на сцене, начнут смеяться все, вплоть до оркестра. Надо найтись во что бы то ни стало, когда вместо телеграммы, которую вы ждете и должны прочесть по ходу пьесы, вам подают на подносе сапожную щетку.

А из-за кулис смотрят жадные, веселые глаза, и все уже смеются. Даже дирекция и сами директора бегали смотреть на это безобразие и потом хохотали несколько дней.

Я не знаю, было ли так во МХАТе или Малом, но, кажется, там тоже как-то отличался последний спектакль. Например, мне говорили, что у Охлопкова каждый актер, закончив свою роль в последнем спектакле, маленькую или большую, должен был в конце обязательно сказать слово «всё». А в других случаях, если кто-то в любой ситуации произносил на сцене слово «замри», все должны были хоть на несколько секунд застыть. Или в «Собаке на сене», когда Диана говорит:

— Наденьте на него цепи, — актеры вместо бутафорских цепей неожиданно надели на героя настоящую многопудовую цепь, приготовленную специально для этого вечера, так что герой не мог сделать ни шагу.

Конечно, внешность для актера — главное. Она может определить подчас актерскую судьбу. Но иногда, даже часто, внешность не имеет никакого значения.

Иногда природа так расщедрится, что диву даешься: все соберет, все свои возможности мобилизует и сделает, например, Шаляпина, это русское чудо.

Потом, конечно, природа долго отдыхает, чтобы набраться сил и еще что-нибудь такое придумать. А то даст певцу божественный тенор, а фигуру приземистую, с кривыми ногами и толстым животом. А колоратуре придаст некрасивое лицо и громадный рост, так что Хозе не может дотянуться, чтобы поцеловать свою Микаэлу. В последние годы, можно заметить, все стало более обдуманно. Так, например, Елена Образцова получила все: и красоту, и меццо, и талант.

В кино — там совсем другое дело. Тут тебе ни голос, ни внешность не помогут. Вот одно время, в 20-е годы, была мода снимать в кино талантливых, но самых некрасивых. Например, Хохлову. У нее кроме таланта были еще очень некрасивое лицо и необыкновенная худоба — прямо скелет. Все пугались, не знали, что это модно. Сейчас, через пятьдесят лет, опять стало модно — быть некрасивой и худой. Но Хохлову никто еще не смог перехудобить.

А вот сегодняшняя кинозвезда Инна Чурикова: своей необычной внешностью она привлекает режиссеров и сценаристов, и для нее пишут сценарии. И она играет. Иногда прекрасно.

Больница

Когда мне выдавали новый паспорт, я посмотрела и не поверила своим глазам. Выяснилось, что там гораздо больше лет, чем я думала. Я этого не подозревала. Вообще я очень не люблю жить долго, меня это не увлекает. Я никогда не читаю журнал «Здоровье» и не смотрю на эту тему телевизионные передачи.

Я совершенно не знаю, что у человека находится внутри. Представление у меня с детства осталось такое: там, внутри, помещаются кишки, а чтобы человек не разваливался, вставлены кости.

Кто-нибудь подумает: ничего не болит, здоровая, как дуб, можно и не беспокоиться. Нет, не так. Вполне болею, не хуже других. Но до сегодняшнего дня думаю: молодость все победит. И с тех пор, как меня открепили от поликлиники № 1, куда я все-таки иногда заходила, больше не лечусь совсем: очень это сложно — записываться, сидеть в очереди (только так, всегда на общих основаниях) и терпеть, что люди из очереди, узнавая, рассматривают тебя подробно, как таракана.

Конечно, болела. Даже в больнице лежала. Давно, в трудные послевоенные годы. И дневник вела…

День первый

Смотрю через стекло на волю. Серое грязное небо. Льется дождь. Это погода хочет меня утешить: все равно, где быть в такой проливной дождь. Меня это не утешает, я люблю дождь.

Войдя сегодня в назначенную мне палату, не поверила своим глазам: я увидела, что дверь выходит на балкон. Такой благосклонности судьбы я не ожидала.

— Прикройте, пожалуйста, дверь и закройте форточку. — Это произносит худенькая блондиночка с детским личиком. Она сообщила, что у нее страшнейшая форма ревматизма: сырость и прохлада ей противопоказаны. Она объяснила мне, что из этой палаты ее переведут, потому что у нее болезнь другого профиля.

Однако ее не перевели, и вот мы живем с закрытой форточкой, не говоря уже о двери. Как только блондинка выходит в уборную, я опрометью кидаюсь, распахиваю все, что можно, но тотчас закрываю, услышав, что она возвращается.

Мне дали пижаму. Здесь все: и мужчины и женщины — носят эту «национальную» одежду. Штаны мне длинны и широки — я держу их руками.