Четыре туберозы - Сергей Кречетов

(Они испуганно несутся к земле; под ними далеко в тумане чернеет громадное пространство земли. На чёрной земле мерцают ослепительным блеском[144] магические круги; в них горят рубиновые лампады, обливая кровавым светом бледных людей с жезлами в руках, стоящих безмолвно среди кругов).

«Скажи мне, что это, сестра?Что делают эти безумные люди?Так бледны их лица, одежда пестра,И дышат так тяжко их груди!»

«То наши друзья. Их магический кругЗа дело в великой борьбе.У Демона много восторженных слуг,Их ныне призвал он к себе».

«Но там, о, гляди! одинокоМой старец-учитель стоит!Он в формуле мощно-жестокойОбрёл неколеблемый щит».

«Он полон вражды к Господину.Сильнее он многих из нас.Но душу его я с веселием выну,В победный и радостный час!

Он верит в величие счастьяБез воли разбитого тела.Он грозные знает заклятьяИ с Демоном борется смело.

Помчимся, скорее разрушимЧерты неприступного круга,И масло лампады осушим, —И памятна Демону будет услуга…».

Они налетели со страшных высот,Но грозно их слово связало.Свой жезл он направил вперёд,Им в душу вонзил освящённое жало.

Учитель великий, стоял он в кругу,Из мира явлений глядел он в безбрежность.И духи напрасно летели к врагу:Он понял, в чём сила его, — неизбежность!

ГЛАВА VII

(В глуби эфира фосфорический, слабый свет — заря! Во мраке белеют дух Старика-отшельника и дух казнённого Князя; они скользят, держа друг друга за руку).

«На волнах первичных эфираМы несёмся, два брата, вдвоём;Мы познали ничтожество мираИ Безвестному гимны поём.

Мы не мыслью, не телом узналиО величии Неба и Бога,Мы в душах читали скрижали,Где правды сокрытой так много.

Мы знаем, как борются тениЗа владычество грубого тела,Как ищут они наслаждений,В которых их жизнь онемела.

Но близится чистый, высокий,Божественный день единенья,И в мире, и в небе пророки…Светлеет былое ученье…

Горят уж ярко лампады[145]В чертах неприступного круга.Грешный в них ищет награды.А праведный светлого друга.

Но не кончена наша дорога,Еще не увенчана битва.Свершить нам осталось немного:Пред нами Святая Молитва!

Раскроем злобе объятья,Обнимем и небо и землю[146].Ты Демона примешь проклятья,Я духов заблудших объемлю!»………………………………Грозный, усталый, один,Без веры в духовное счастье,Владыка минувших годинНе знает святого причастья,

То Демон, монах низверженный,Запомнивший только, что преждеБыл мир, где он жил упоенный,В земной сладострастной одежде.

Нет, он надежд не уступит!Не может он духу поверить!Борьбой он владычество купит,И силой силу измерит!

И вот налетел он угрюмо,Качая крылами своими.И дрогнуло небо от шума,И ужас прошёл меж Святыми!

Один только Князь его встретил,Обнял его призрачным телом, —Своим поцелуем отметилБессилье на смелом…

Века проснулись смутным роем,Эфиры хлынули на тверди скал,И над молитвами, проклятьями и воемПобедный голос прозвучал:

«Демон в бездонность низринут!Седые столетия минут,И Вечность сном вечным уснёт[147],Умрёт непокорное тело, —Тогда только он оживётИ к Богу подымется смело!»

ВЕДЬМА**

Драма-поэма

ПРЕДИСЛОВИЕ

В уютной комнате, у камина, развалясь в мягком кресле, приятно мечтаем подчас мы о том, что мрак, окутывавший человечество, начинает редеть. С лучезарных высей научного знания как будто сползают туманные личины неопределённых страхов и суеверий. Разорванные в клочки, они тают, загораясь романтическим блеском. Вечерний, немеркнущий свет озаряет вокруг все мелочи, и они так отчетливо выделяются в этом свете.

Если нам скажут, что и теперь личина не сорвана, что и теперь между нами и Вечностью только игра в прятки, как часто мы не хотим этому верить: золотое зеркало горизонта и улица, залитая золотом, с весёлыми, бегущими людьми — разве есть ещё место ужасам тьмы теперь, когда всё прояснилось?

А между тем никогда ещё призрак не вырастал в таком грозном величии, как теперь, в этом золотом свете научных откровений.

Прежде в нахмуренном, сыром тумане мелькали ослепительные пролёты лазури, казалось, что туман призрачен, а то, что за ним, — есть лик неизменной Вечности. Но когда разорвался туман и повсюду блеснуло небо с каёмкой зари, стало ясно, что это — только голубая занавеска, окаймлённая золотой тесьмой, — голубая вуаль, накинутая над пропастью. Наука могла разогнать мрак, сгустившийся перед ней, но она не могла разогнать вечной ночи, из глубин которой сама явилась. В этом смысле она — «тёмного хаоса светлая дочь».

С личины спала личина. Призрак не мог спасти подобие собственной реальности, когда он предстал пред нами, разоблачённый. Золотое зеркало горизонта, и улица с зажигающимися фонарями, эти бегущие люди — мы уже знаем, что всё это незнакомо нам, хотя бы уж потому, что неизвестно пространство, в котором всё это происходит.

И это окно, из которого мы смотрим, есть окно в непостижность, — больше мы ничего не знаем о нём. И четыре стены, и камин, и мягкое кресло, в котором мы только что размышляли о возможности постижения мировой фантасмагории, и эти уютные мелочи не укроют они нас от всюду витающей ночи.

Свет разогнал тьму, и тогда оказалось, что сам он пропитан тьмою. Если наука — солнце, то мы знаем, что солнца выброшены из ночной пасти мира. Хаос, прогнанный с авансцены человечества, выглянул из глубины сцены, и мы уж бессильны бороться с ним.

И если мы отказываемся мужественно заглянуть в ужас ночи для того, чтоб убедиться, что нет в том никакого ужаса, и что ночь нежна и задумчиво спокойна, если мы отказываемся, сама ночь идёт на нас, и сумеречные тени начинают уродливо плясать на стене, принимая очертания единорогов, горбунов, карлов. Хаос в образе страшного карлы бросает солнца в пустоту, и они взлетают, крутясь, — золотые волчки.

Мы уже начинаем понимать, что живём среди неизвестностей и что не укроемся от них ни четырьмя стенами, ни устремлением к матери сырой земле: сама земля только мяч, надутый огнём, только мяч в лазурной сетке, называемой небом, вечно мчащийся шар, никуда не могущий упасть, потому что и падать некуда.

Из ночной пустоты выступают туманности, как из чьих-то вещих очей, чтоб изойти слезами, бриллиантовыми звёздами. Мириады звёзд заблистали в пустоте. Ночь выплакала все солнца, все звёзды. Всё, что существует, всё, что является нам, пронизано звёздностью, всё — порождение ночи. День — личина между нами и миром, — личина, и притом неизвестно чья: быть может, она надета на нас, быть может, на мир, — личина между двумя безднами. Две бездны уставились друг на друга из-под призрачной маски. Но призрак рассеется, бездны сольются. Мы станем миром, потому что будем вне мира, как Тот, Кто сказал: «Я уже не в мире, но они в мире, а я к Тебе иду, Отче святой» (Иоанн).

Быть может, есть только два призрака: призрачный мир для нас под личиной явлений, и мы, скрытые для мира под маской. Мы должны растопить маску, мы не должны быть призрачны. Горе тому, кто, зная мировой фантом, воспользуется данным ему знанием для утверждения своей обособленности, кто станет миром во имя своё. Он воистину злой маг.

Есть среди нас злые маги, одержимые призраком.

Нам безразлично, ходят ли они в мантиях среди пещер или среди болотных огней, или мы встречаем их в застегнутых сюртуках на журфиксах, — каждый раз мы безотчетно вздрагиваем, говорим себе:

Какая-то мелькнула тень!Не дух ли то болотный?!

Творят ли они заклинания над козлиной кровью или говорят об искусстве и литературе, — узнаём их по личине, привязанной к лицу. И если сотворим про себя крестное знамение, неожиданно оборвётся их уклончиво рассудительная речь: из-под личины раздается крик демона, обитающего в них: