Лев Троцкий - Георгий Чернявский

Несколько раз Троцкий побывал в гостях у Г. Зива, с которым вспоминал дни юности в Николаеве, сад Швиговского, рабочий союз. «Встреча наша была дружеская, хотя и не очень горячая», — рассказывал Зив. «Как Парвус?» — спросил хозяин. «Наживает двенадцатый миллион», — сухо ответил Троцкий. Зашла речь о Плеханове. Зив не упоминает эпитетов, которыми награждал его собеседник основоположника российского социализма, но каковы они были, можно судить по вопросу сына Зива, который внимательно прислушивался к разговору: «Значит, он контрреволюционер, папа?» «Троцкий улыбнулся и ничего не сказал».[404]

Через несколько недель после приезда в Нью-Йорк Троцкий задумал создать организацию своих единомышленников на межнациональном уровне. Решено было приступить к выпуску «боевого марксистского еженедельника» — видимо, на английском языке, хотя в мемуарах он этого не уточняет.[405] Планам, однако, не суждено было сбыться, так как произошло событие, которое круто изменило не только личную и политическую судьбу Троцкого и его семьи, но и судьбу России и в значительной мере всего человечества. В России началась демократическая революция.

Троцкий передал в воспоминаниях типичный телефонный разговор, который повторялся чуть ли не по нескольку раз в день. Звонили в редакцию «Нового мира»:

«— Пришла телеграмма о том, что в Петербурге (по традиции столицу Российской империи продолжали так называть, хотя с началом Первой мировой войны она была переименована в Петроград. — Г. Ч.) министерство Гучкова — Милюкова. Что это значит?

— Что завтра будет Милюкова — Керенского.

— Вот как! А потом?

— А потом — потом будем мы.

— Ого!»[406]

На собрании российских эмигрантов Троцкий выступил с докладом, в котором доказывал, что на второй стадии революции у власти должна оказаться партия пролетариата. «Это произвело примерно такое же действие, как камень, брошенный в болото, населенное чванными и флегматичными лягушками», — иронизировал позже докладчик.[407]

Он не желал думать о том, какими страданиями и бедами неизбежно должен был обернуться тот грандиозный социальный эксперимент, который он и другие экстремистски настроенные социал-демократы задумали осуществить. Вряд ли он сам представлял себе масштабы тех ужасов, того страшного кровопролития, которым предстояло произойти. Пока же революционный энтузиазм переполнял не только Троцкого с женой и политическими друзьями, но даже младших членов семьи. Когда Лев позвонил из редакции и сказал жене, что в Петрограде революция, младший сын Сережа, который болел дифтеритом, вскочил на постели и стал плясать. Так началось его выздоровление.[408]

Сам Троцкий собирался ковать железо, пока горячо, но не в Америке, а в России. Вновь начались предотъездные хлопоты. 25 марта Троцкий посетил Российское Генеральное консульство, где с удовольствием отметил, что на стене нет портрета царя. Лев, правда, писал, что документы на возвращение в Россию он получил «после неизбежных проволочек и препирательств»,[409] но тот факт, что соответствующие бумаги были получены в тот же день, свидетельствует: никаких препон представлявшие новую российскую власть все еще старые чиновники не ставили.

Двадцать седьмого марта Троцкий с семьей и несколькими близкими эмигрантами погрузился на борт норвежского парохода «Христианиафиорд». Перед отплытием состоялся митинг. Возвращавшихся на родину революционеров провожали речами и букетами цветов.

Троцкий отправлялся в свою страну, которую покинул беглецом из ссылки за десять лет до этого. Он не имел понятия, каковы будут его дальнейшие пути, но в том, что ему уготовано выдающееся место, что революцию необходимо будет поворачивать в то русло, которое он спланировал в своих перманентных проектах, он был уверен.

К этому времени у Троцкого окончательно сформировались авторитарное сознание и соответствующий стиль поведения, что существовало в нем в зародыше с юных лет. Хотя Лев едко критиковал авторитаристские тенденции у Ленина, он считал себя не только несравненно более крупным оратором и журналистом, нежели большевистский лидер, что было бесспорно, но и на голову выше последнего в качестве вождя, что можно поставить под сомнение. Авторитарное сознание проявлялось в манерах, во всей ментальности Троцкого. Он возвращался в Россию не для того, чтобы только писать статьи и выступать на митингах. И то и другое должно было послужить более внушительной задаче — превращению в вождя перманентной революции. Начинался новый этап в жизни и деятельности Льва Давидовича Троцкого, когда он действительно выйдет на первый план как в России, так и в международном масштабе, хотя и не единоличным, но вторым вождем режима, который будет установлен в его стране.

Часть вторая

РЕВОЛЮЦИЯ, ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА И НЭП

Чтоб тебе жить во времена перемен!

Глава 1

ОТ «МЕЖРАЙОНЦЕВ» К БОЛЬШЕВИЗМУ

Новое возвращение в Россию. Межрайонная группа

Л. Д. Троцкий рассчитывал, что очень скоро он окажется в Петрограде, окунется в политические страсти, приступит к практическому воплощению своей идеи сплочения левых социалистических сил во имя развития революции по направлению, которое проектировалось в его перманентной схеме. Но произошло событие, задержавшее его появление в России. В канадском порту Галифакс, где пароход остановился для досмотра британцами, русские, по мнению Троцкого, подверглись дискриминации: их придирчиво допрашивали о политических планах. Троцкий счел унизительным отвечать на вопросы. «Сведения, устанавливающие мою личность, извольте получить, но не более того: внутренняя русская политика не состоит пока что под контролем британской морской полиции».[410] От других пассажиров британские офицеры получили информацию о «крайне революционных» взглядах группы Троцкого. Последствия были предсказуемы.

Чиновники его величества короля Великобритании сочли членов группы опасными, тем более что сами британцы, надменность которых была соизмерима с надменностью моего персонажа, чувствовали себя оскорбленными его поведением. Оно действительно не было целесообразным при желании как можно скорее добраться в Россию. Но бедой Льва Давидовича были столкновения между его убеждениями и манерой поведения, с одной стороны, и тем, как следовало себя вести для достижения цели — с другой.