Счастье Анны - Тадеуш Доленга-Мостович

— Как ты смеешь, как смеешь! — сумела она выдавить из себя. — Шут!

Она искала наиболее сокрушительные слова, но ничего достаточно сильного найти не могла. Разумеется, даже на одно мгновение ей не пришло в голову, чтобы обсуждать эти вульгарные оскорбления. Они не могли своей грязью коснуться даже ее стон. Она была выше этого.

— Если вы позволите поинтересоваться, — снова спокойно отозвался Владек, — почему вы назвали меня шутом?

— Потому что только пошлое шутовство и самонадеянность сопляка, — взорвалась пани Гражина, — могли позволить тебе забыть о всяком уважении ко мне, уважении, которое следовало бы проявить хотя бы по причине моего возраста!

— Не нервничайте, пожалуйста. Я говорю это не как шут, а как врач. А кроме того, почему, собственно, я должен уважать пожилой возраст? Если кто-то родился на несколько лет или несколько десятков лет раньше меня, это вовсе не его заслуга и не основание для уважения. Он может быть болваном, убийцей, идиотом или просто мусором независимо от возраста, между нами говоря, среди почтенных старцев, требующих к себе уважения, мне не удалось встретить личность, на которую бы распространилось мое чувство уважения. Они были и не умнее и не этичнее молодых. Отличались они только ревматизмом, склерозом, старческим маразмом и геморроем. Но это разве что может пробудить в нас сочувствие, жалость или отвращение, а для уважения я не вижу здесь места.

Пани Гражина старалась не слышать его вообще. Ее раздражение нарастало. Вначале она боялась повторения приступа, но сердце оставалось спокойным. Она определенно не могла больше вынести присутствия Владека.

— Я попрошу тебя, — отозвалась она тоном, не допускающим возражения, — оставь меня.

— Как вам будет угодно. Вам прислать медсестру?

— Спасибо тебе. Позвони служанке и можешь идти. Сколько живу, я не встречала такого доктора, который бы таким образом понимал свои обязанности.

— Я никогда не утверждал, что являюсь хорошим доктором.

— Ты не только плохой доктор, но и плохой человек. Прощай. Утром я отправлю тебе гонорар.

— Ха, до свидания, дорогая тетя, — сказал он со вздохом.

Она отвернулась, чтобы больше на него не смотреть, а когда дверь за ним закрылась, произнесла только одно слово:

— Большевик!

Служанка, наверное, не проснулась от звонка: к пани Гражине никто не пришел. Правда, она могла достать рукой до звонка и сама звонить до тех пор, пока кого-нибудь не разбудит, но какое-то время предпочитала оставаться одна. Болтовня Владека не только вывела ее из себя, но и измучила. Почти час она лежала с полуоткрытыми глазами, отгоняя всякие мысли. Около четырех она услышала скрип входной двери и шаги в передней. Это возвращалась Анна.

— Анна! — позвала она так громко, как могла.

Шаги затихли, а минуту спустя раздался стук.

— Входи, Анна.

— Тетя меня звала?

— Да, моя дорогая, я хотела тебя попросить, чтобы ты побыла со мной ночью.

— Вы больны? — испугалась Анна.

Пани Гражина постепенно рассказала, что у нее был сердечный приступ, что ее привезли и вызвали Владека, присутствие которого, однако, она дольше не могла вынести.

— Возьми, Анка, свою постель и ложись здесь на оттоманке. Собственно, я чувствую себя значительно лучше, но все-таки хотелось бы, чтобы кто-нибудь был рядом, а слуг не могу добудиться.

— Хорошо, тетя, — кивнула головой Анна и спустя несколько минут вернулась в халате с подушкой и пледом в руке.

Они обменялись еще несколькими фразами, и Анна легла на оттоманке. Пани Гражина долго не могла уснуть. В приглушенном свете лампы она присматривалась к Анне. По правде говоря, ей следовало спросить Анну, откуда она так поздно возвращается. Все-таки она ее племянница и живет в ее доме. Нехорошо, чтобы весь дом знал, что молодая замужняя женщина половину ночи проводит где-то в городе. Правда, так же было с Жерменой, а раньше и с Вандой. Но уж если об этом речь, то Анна всегда вела себя очень пристойно, и сегодня… Но… в конце концов, этот Дзевановский просто свихнувшийся человек, но, в сущности, его не в чем упрекнуть. Пани Гражина чувствовала даже своего рода удовлетворение оттого, что Дзевановский порвал с ее дочерью ради Анны. Она, конечно, узнала об этом в Благотворительном обществе: они там всегда и все знают… Дзевановский, насколько она могла заметить, никогда не приходил к Анне, однако она несколько раз видела их вместе в городе. Они выглядели как влюбленные.

Как-то пани Гражина спросила Анну:

— И что с твоим мужем? Ведь это невозможно, чтобы мужчина со специальностью в руках, имея какие-то связи, ничего не зарабатывал.

— К счастью, хоть я сейчас зарабатываю неплохо, — ответила Анна. — Кароль очень неприспособленный человек, и разные люди отнимают у него работу из-под носа… А вообще мужчины не умеют справляться…

— Во времена моей молодости было иначе, — вздохнула пани Гражина и вспомнила, что тогда происходило в Подлесье. После поражения восстания молодые люди тайком возвращались из-за границы, из Сибири. И как прекрасно они справлялись на земле, сами впрягаясь в плуг! Конечно, было тяжело. В молчании сжимали зубы и работали. Тихо оплакивали убитых, о восстании не вспоминали. Женщины ходили в трауре, а мужчины никогда не смеялись.

В Сохове было полно людей, деловых мужчин, которые под вымышленными фамилиями укрывались здесь как практиканты, работники, резиденты. Усадьба Ельских была как бы этапом, откуда передавали несчастных пострадавших героев в другие места. Нужно было с необычной осторожностью искать и находить для них аренду, работу или хотя бы безопасные углы. Тогда она и познакомилась с Антонием. Был он молод и всей душой предан делу. Приезжая ночами, он каждый раз забирал кого-нибудь, чтобы отвезти его в Варшаву и устроить на одной из фабрик своего отца. Он рисковал собственной свободой и состоянием, но особенно усердствовал еще и потому, что хотел подчеркнуть свой польский характер.

Произошло это в безлунную ночь в боковой аллее, когда она укладывала продукты в бричку. Он припал к ее коленям и признался в любви. Она дала ему слово. Отец не возразил против решения дочери, и спустя четыре года после обручения она стала женой Антония.