Кругами рая - Николай Крыщук

– Костя сегодня был в ударе. Очень старался. Вы учеником довольны?

– Слишком он уверен был в моей либеральной благонадежности. Вам не кажется? Это стесняет, знаете, всегда хочется выкинуть фортель. Между прочим, наши политики, которые думают, что овладели пафосом масс, в действительности очень рискуют. Тут ведь не обязательно кровавый Пугачев (им Пугачев все мерещится), но может быть и какой-нибудь Подколесин. Что как вся страна попятится тихо да и выпрыгнет в окно?

– Но Костя искренний. Он – романтик!

– В романтизме всегда есть надежда. Это портит характер.

– Ну да. А детям вредно сладкое, – обидевшись за приятеля, ответила Таня.

– Нет, само по себе свойство прекрасное, высокий строй и все такое, – оправдывался ГМ. – Но в отношения с реальностью вносит дополнительные осложнения, заставляет, как бы это сказать, кривить душой в пользу лирики. Прислонится такой ухом к юному, нежному, что уж там говорить, животу, а услышит что? Только энтузиастическую работу желудка. Но не увильнешь, будь любезен, если по плану элегия. Желудок предательствует, его дело, а твое

– рифмовать. Все они там со своим пикулем (вообще-то пикули только множественное, маринованные овощи, но это Марина Ивановна, конечно, из ненависти), а ты, стало быть, с дактилем.

– Вы снова? Не люблю. Да вы просто дразнитесь. Разочарованный романтик, – сказала Таня с немного, впрочем, наигранной капризностью.

– Ну-у… На языке филологов это почти непристойность. Зачем ругаться? Нам разве это идет? Посмотрите, посмотрите-ка скорее туда!

Трое мужчин серьезного, востребованного возраста стояли у витрины. На них были черные с сине-зеленым отливом, приобретающем на солнце металлический блеск, плащи и под ними одинаковые серые костюмы. Полы плащей из необычайно тонкой материи шевелились у асфальта, отчего сами их неподвижные обладатели напоминали манекены. На весомых лицах застыло одно и то же выражение, как будто с утра до вечера босс повторял им удачное изречение Веспасиана «Деньги не пахнут». Босс выделялся комплекцией и разговаривал, полуобернувшись, по мобильнику. Двое других тихо болтали, должно быть, о своем о женском. При этом тот, кто стоял к боссу ближе, предупредительно сунул ему в свободное ухо палец.

Окружающее для них не существовало. Казалось, с той же невозмутимой отрешенностью эта группа стояла бы у постели любовников, посреди пустыни или в эпицентре бразильского карнавала. Любопытные время от времени останавливались, но тут же понимали, что на флешмоб это не похоже.

Таня хмыкнула и как бы незаметно взглянула на себя в карманное зеркальце.

– Без комментариев? – спросил ГМ.

Таня безразлично пожала плечами.

ГМ почувствовал перемену. Эта его несносная манера: иногда он начинал говорить с женщинами, как с маленькими детьми, словно приглашая их в дружеский круг «каравая»: мы, нам. «Нам разве это идет?» В игровой форме это обычно дезавуировало всегда предполагавшуюся интимность.

Какая-то басовая мелодия, больше подходящая вечеру и уединению, проплыла в воздухе, между ним и Таней. Она была похожа на звук гобоя или, подумал он, фановой трубы и рождала в нем чувство волнения и тревоги, позывающей если и не уничтожить, то найти источник звука.

ГМ внимательно смотрел на Таню, на ее тонкую блузку слабого сиреневого цвета и нитку жемчуга, как будто она, обманув его внимание, успела в течение дня переодеться. Юбку на тонкой талии удерживала полоска ремешка, благодаря чему высокая грудь влекла к себе еще больше. Пахло от Тани так же, как вчера, только аромат был, пожалуй, гуще, однако сквозь него пробивался иной, свежий, легкий и как будто уже не парфюмерного происхождения. В духах ГМ разбирался неважно, но запах этот уводил… Вот именно, он уводил. Что-то подобное он ощутил однажды в Амстердаме, когда единственный раз в жизни попробовал марихуану и юная дочь хозяина паба играла на саксофоне джаз. Тогда особенное веселье ему доставлял ветер, который влетал из распахнутой двери и разбивал в клочья клубы дыма. Ему казалось, что он и ветер занимаются одним делом, а молочно-шоколадная дочь хозяина с ними в сговоре.

Таня собирала растрепавшиеся сзади волосы, держа в губах заколку и улыбаясь его взгляду, которым, как ГМ только теперь осознал, он продолжал, не отвлекаясь, смотреть на ее поднявшиеся груди.

– То, что большинство мужчин считает пятым размером, в действительности третий, – сказала Таня и рассмеялась, освободив наконец рот от заколки.

Глава двадцать восьмая

ПРИДЯ НА ДАЧУ, АЛЕКСЕЙ ЗАТЕВАЕТ НЕЛЕПУЮ АВАНТЮРУ ПО ТЕЛЕФОНУ. В ГОСТИ К НЕМУ ПРИХОДИТ КСЮША. ИХ РАЗГОВОР ПРИВОДИТ К НЕОЖИДАННОМУ РЕШЕНИЮ АЛЕКСЕЯ ЕХАТЬ В ГОРОД

Не успел он привыкнуть к прохладе комнаты, раздался звонок. Алеша вздрогнул: Таня!

Бог уже знает, какой по счету женский голос попросил Алика. Популярность хозяина у женщин, особенно если держать в уме «знакомство» академика с Таней, вызывало нервную брезгливость.

– Он в Штатах, – ответил Алексей с подчеркнутой недоброжелательностью и зачем-то прикрыв рот ладонью.

– Будет в конце лета. Я?.. Мадам, я из общества дезинфикации дачных коттеджей. Что значит что? Нахожусь при исполнении. Да. В маске, да. Борюсь с этими… С актиномицетами. А черт их знает, что они значат! Извините, много работы. Будут проблемы, звоните в наше ООО. Да не О! О! О! Диктую по буквам. О. Пропуск. О. Пропуск. О

– последний пропуск. ООО «Тараканьи бега». «Рейт вахс» уничтожает тараканов наповал. Конец связи. Берегите себя.

Это была, конечно, не лучшая шутка. Пусть простит его Алик. При этом кому-то он сейчас подражал, блефуя у телефонной трубки, что еще больше огорчило Алексея. Он непременно перезвонил бы барышне, если бы вспомнил, чью, собственно, карикатуру карикатурил.

Положив трубку, Алексей постоял немного посреди комнаты. В окнах парил уже вечерний день, который продлится теперь до утра. Поперек окна кирпичом был прорисован закат.

Бес игры не оставлял его. Все происходило как бы помимо воли, сам Алексей при этом не переставал улыбаться. Нажав на автоответчике кнопку «Запись», он наговорил, не задумываясь: «Здравствуй, малыш! Я временно отсутствую. Жду в воскресенье в семнадцать ноль-ноль, на природе родной. Судаков гарантирую».

Последствия этого аттракциона могли быть так себе. Говоря суровым языком МЧС, непредсказуемыми. Но Алексея вело. Может быть, и Таня потянется на этого живца, то-то будет встреча. Он злился.

В этот момент скрипнула дверь с крыльца, потом постучали в комнату. Алексей был готов к любому повороту событий.

На пороге стояла Ксюша. Полиэтиленовое ведерко, прижатое к плоской груди, было доверху наполнено растопыренными шишками.

– О-о! Сколько ежей! – воскликнул он и взмахнул крылами.

Ксюша засмеялась, но, как всегда, одной губой, другая оставалась серьезной.

– Это вам. Позвольте… Ведро взаймы, я должна его непременно вернуть. Надо куда-то высыпать.

Ксюша волновалась. Бедная девочка! А Алексей был рад. Лучшего партнера ему сейчас не сыскать.

– Но у меня нет самовара! – крикнул он горячо, призывая, видимо, к каким-то совместным действиям.

– Они хорошо горят, – сказала девочка.

– Ах, да! Печка! Спасибо… И это очень кстати. Ну просто очень! В жару на даче, к тому же заброшенной, особенно неприютно, знаете, сырость выступает по углам. Надо непременно топить. Только дураки в жару и не топят.

Они вместе принялись засовывать в печку дрова и прокладывать их шишками.

– Роскошные шишки, роскошные, – приговаривал Алексей. – Одинокое житье на даче, Ксюша, это непрерывная борьба с бытом. – Он говорил доверительной скороговоркой, как знакомому, которого через минуту пригласит за стол. – Самый упорядоченный быт без деспотичного присмотра, о! Он немедленно превращается в твоего врага и грозит задушить. Я действительно рад вам и вашим шишкам.

Пустое ведро девочка снова прижала к груди, напустив верхние неровные зубки на серьезную губу. И у девочек, и у женщин этот жест ложной или настоящей смущенности означает одно: он подвигает мужчину к действию.

– Будем пить чай? – без намека на фантазию сказал Алексей, хотя не был уверен, что в доме найдется хотя бы хлебная корка.

– Извините… Нет… В другой раз.

– Ну, что ж… Буду всегда рад! – вместе с досадой Алексей почувствовал некоторое облегчение.

Девочка диковато передернула головой, до боли скосила глаза на окно, так что в них остались одни белки, потом снова посмотрела на Алексея. В ее лице теперь не было ничего детского. Выбившаяся из-под тюбетейки рыжеватая прядь скрыла его наполовину.

– Я непременно приду.

Это было сказано так серьезно и решительно, что Алексею невольно вспомнилось их ночное рандеву, и по телу побежали мурашки.

Ему уже было от кого-то известно, что у девочки врожденный порок сердца и она перенесла две операции. Еще говорили, что даже самая ничтожная простуда может для нее означать гибель. То-то даже в теплый день поверх рубашки Ксюша надевала кофточку, в которой была и сейчас. Исполнилось ей не то тринадцать, не то шестнадцать.