Жарким кровавым летом - Стивен Хантер

— Понятно. Служба охраны закона. Ответственная работа?

— Можно сказать и так.

— Вы были на войне, не так ли?

— Да, сэр. На Тихом океане.

— Что ж, тогда могу предположить, что вы имеете некоторое знакомство с ситуациями, в которых требуется неотложная медицинская помощь.

— Пожалуй, что да, сэр. Я был несколько раз ранен.

— Хорошо. В таком случае вы знаете, что может случиться.

— Вы хотите сказать, что моя жена может умереть?

— Есть и такая вероятность, хотя и очень маленькая.

— Господи... — протянул Эрл. — Из-за какого-то паршивого ребенка...

— Ребенок для нее очень важен, как и для любой женщины. Это часть смысла женского существования и главная часть того, что мы так ценим и любим в женщинах. И часть той причины, по которой я предпочел бы, чтобы она ни о чем не знала. Иногда нам, мужчинам, приходится принимать серьезные решения.

— Да, сэр.

— Так вот к чему я веду: если осложнения окажутся серьезными, мне, вероятно, придется сделать выбор. Не исключено, что мне удастся спасти лишь кого-то одного — или ребенка, или мать. Я полагаю, что вы выбрали бы мать.

— Тут не может быть никакого разговора. Мы не планировали этого ребенка, я пока еще не определился с работой, так что время не самое удачное. К тому же я не питаю к нему никаких чувств. Не знаю почему, но это так.

— Многие мужчины, вернувшиеся со страшной войны, испытывают то же самое. Я слышал эти слова, наверно, уже сто раз. Думаю, что все изменится, когда вы возьмете своего ребенка на руки, но действительно многим мужчинам, прошедшим через бои, идея о том, чтобы привести нового ребенка в этот жестокий мир, кажется бессмысленной.

Эрл подумал: «Вы попали в самую точку, док».

— Как бы там ни было, есть веши менее и более важные. Когда начнутся роды, вы должны быть рядом. Я не знаю, о чем вы договаривались с женой по поводу вашей работы вдали от нее, но вы обязательно должны быть здесь на тот случай, если потребуется решение. Вы меня понимаете?

— Сэр, я уже принял решение.

— Да, но если роды начнутся поздно вечером или когда я окажусь вне связи, я могу и не поспеть вовремя. Мало ли что может случиться. В этом случае роды будет принимать дежурный ординатор. Это может быть очень молодой доктор, и, скорее всего, он не решится именно на тот вариант, который вы выбрали. У него может не хватить смелости активно вмешаться, и тогда вы рискуете потерять обоих. Поэтому вы должны быть здесь. Вам, вероятно, придется бороться за жизнь вашей жены. И, возможно, придется даже бороться за это с вашей женой.

Эрл кивнул.

— Но я вижу на вашем лице сомнение, — сказал доктор.

— Да, сэр. Моя работа порой бывает очень сложной, и может случиться так, что у меня именно в это время не будет возможности вернуться. Я просто не хочу никого подводить.

— Что ж, мистер Суэггер, вам все же придется решить, что для вас важнее. Вы ведь не хотите, чтобы это решение принимал за вас кто-то другой, верно? Нет, мистер Суэггер, очень, очень прошу вас, приложите все силы, чтобы оказаться здесь.

— Да, сэр, — слабым голосом проронил Эрл, зная, что это может и не получиться. — Я постараюсь.

27

Папаша Грамли танцевал танец печали и позора. Это был особый горский танец, связанный с людьми, которые поклонялись Господу через посредство ядовитых змей или заговоров; и то и другое составляло неотъемлемую часть жизни клана Грамли.

Папаша был облачен в траурное одеяние, весь в черном: черный сюртук, черные брюки, черные ботинки, черная шляпа, надвинутая низко на глаза. Одиннадцать гробов, в которых лежали Грамли, были опущены в землю, и прозвучали все подобающие слова. Присутствовали все Грамли и связанные с ними кланы, в том числе Пеки, Доджи, Гранди и Пинделлы — мрачные женщины и мужчины в траурных одеждах. На обветренных лицах горцев застыло выражение печали и сосредоточенности, их синие глаза сделались серыми от боли, под их сдержанным достоинством угадывалась глубочайшая скорбь.

Проповедник Грамли произнес Божье слово о том, что Он, несомненно, захотел взять Грамли на небеса, чтобы они сделали для Него какое-то важное и непосильное для других дело; поэтому Он и взял к себе так много из них, чтобы они стояли по правую руку от Него и помогали Ему распространять Слово. Но речи священника были далеко не столь красноречивы, как танец, исполненный Папашей.

Его движения направлял дух. Он топтался в пыли взад и вперед, он содрогался всем телом, он шатался, он с силой топал ногами. Эта музыка была неуловима для людских ушей, но она исходила из глубины души каждого Грамли — старая музыка горцев, плач скрипки, на которой играет пьяница, видящий, как его дети один за другим умирают от сифилиса, и чувствующий, как тело коченеет от всепроникающего ночного холода, потому что одеяла слишком тонкие и потому что закончился пятидесятый или шестидесятый день, прожитый на одной картошке, а назавтра наступит пятьдесят первый или шестьдесят первый точно такой же день. Это был танец древней боли шотландцев и ирландцев, в основе которого лежала родовая память о жизни на суровой границе, о печальных стонах волынки, о воплях баньши холодной, непроглядно темной ночью, о местах, в которых человек должен был выживать сам, без помощи со стороны, потому что власть то и дело переходила от одного короля к другому; это была музыка разбойника, музыка грабителя, стон сельской печали, выражение образа мыслей, недоступного никакому горожанину, образа мыслей человека, который не боится сурового пресвитерианского Бога и не желает подчиниться мандатам, выписанным в Городе Дьявола в далекой Восточной Америке, в городе демонов, устроившемся между Мэрилендом и Виргинией, где безбожники принимали законы, чтобы отобрать у Грамли и других людей их свободу и преобразовать ее в потаенные богатства для себя и своих приближенных, — вот что это был за танец.

— На мой взгляд, старик прямо лопается от злости, — отметил Мемфис Добряк. — Его здорово задело.

— Пожалуй, так оно и есть, старина. Эти парни, Грамли, очень серьезно относятся к таким вещам, — ответил Оуни.

Оуни и Мемфис расположились на заднем сиденье пуленепробиваемого «кадиллака» Оуни, проделавшего немалый путь между зданием «Медикал-арт» и этим отдаленным поселением Грамли в глухом лесу к северу от Маунтин-Пайн.

Если бы Грамли узнали, что среди зрителей их погребальной церемонии был неф, они вполне могли бы повесить его, хотя, возможно, и ограничились бы обмазыванием смолой и вываливанием в перьях, поскольку Библия совершенно однозначно осуждает сыновей Хама, а они воспринимали содержание Библии буквально. Именно поэтому они и были истинными Грамли. Но Оуни хотел, чтобы Мемфис видел то скорбное действо, которое являли собой похороны одиннадцати Грамли, исходя из предположения, что это могло бы заставить Мемфиса стать более разговорчивым, чем прежде.

И поэтому они оба наблюдал с кожаного дивана, занимавшего заднюю часть салона 16-цилиндрового «кадиллака» — Мемфис никогда не то что не сидел в такой шикарной машине, а даже не видел ее вблизи, — за собравшимися многочисленными Грамли, которые во главе с Папашей предавали земле своих мертвых.

Папаша топал ногами, поднимая пыль. Папаша дергался всем телом, и пыль разлеталась вокруг него. Папаша сделал три шага в одну сторону, потом три шага в другую, и пыль разлетелась шире. Он танцевал среди облака пыли, и пыль покрывала его ботинки и брюки, окрасив их в темно-серый цвет. Его лицо тоже было серым, черты выражали непреклонную суровость, а глаза казались пустыми или отстраненными. Он сложил руки на груди, взялся за локти и танцевал и танцевал, пока не начато смеркаться. Он держал спину прямо, его шея не наклонялась ни на дюйм, его бедра совершенно не шевелились. Бог велел ему шевелить одними лишь ступнями, не двигая всеми остальными частями тела, и поэтому танцующий старик походил не столько на человека, сколько на движущуюся статую.

— Этот парень мог бы танцевать всю ночь, — сказал Мемфис.

— И весь следующий день, — добавил Оуни. — Ну, Мемфис, ты, вероятно, ломаешь голову, зачем я привез тебя сюда.

— Наверно, мне нужно ждать больших неприятностей, мистер Мэддокс? Я ничего не мог сделать, я же объяснял это боссу. Не мог никому ничего сказать. Эти парни из государственной конторы, они знали, что вы прислали Грамли и что те засели у меня в заведении. И они к этому o-ro-го как подготовились. Старый Мемфис знает еще одну вещь: началась большая война. Мое заведение погибло, погибло безвозвратно.

— Этого мне мало. Мне нужно узнать подробности, которые мог заметить умный человек, проницательный человек, которого не одурачит никто в этом мире. Такой, как ты. Человек не сможет долго просидеть на месте содержателя борделя, если он не разбирается досконально в людях. Поэтому ты должен был заметить такие вещи, на которые другие не обратили бы внимания. Расскажи мне, Мемфис, о них. Точнее, о нем.