Возвращение танцмейстера - Хеннинг Манкелль

Джузеппе потянулся и зевнул. Потом вновь стал серьезным.

– Я думал над нашим разговором. Что мы должны рассуждать по-другому. Что мы ищем двоих. Признаюсь, что до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли. Это как-то чересчур уж неправдоподобно, как-то уж чересчур… по-столичному, если ты понимаешь, что я имею в виду. Здесь, в глуши, все по-иному, проще. Но я понимаю, что ты, скорее всего, прав. Я говорил об этом с Рундстрёмом перед совещанием.

– И что он сказал?

– Он весьма практичный тип, никогда не позволяет себе фантазировать, никогда ничему не верит, кроме голых фактов. Но его не надо недооценивать. Он быстро замечает и возможности, и ловушки.

Они помолчали, пережидая, пока стайка детишек пройдет в библиотеку.

– Я попытался мысленно нарисовать схему, – продолжил Джузеппе, когда дети скрылись за дверьми. – Появляется человек, говорящий на ломаном английском, и убивает Герберта Молина. В эту дочкину историю с какой-то женщиной в Англии, которой он якобы задолжал деньги, я не верю ни на секунду. Но твоя версия, особенно когда читаешь этот жутковатый дневничок, вполне может быть правильной – что мотив преступления спрятан где-то в далеком прошлом, в военном времени. Жестокость и исступление говорит о мести. Пока все сходится. Тогда мы ищем преступника, который, если следовать доводам разума, совершил все, что хотел, и должен бы исчезнуть. Но он остался. Здесь я отказываюсь понимать. Он же должен улепетывать во все лопатки, чтобы его не поймали.

– Ты нашел какую-то связь с Авраамом Андерссоном?

– Ровным счетом ничего. Коллеги в Хельсингборге говорили с его женой. Она утверждает, что он ей рассказывал все без утайки. И как-то упоминал имя Молина. Между этими двумя стариками – пропасть. Один играет классическую музыку и пишет для развлечения шлягеры. Другой – полицейский на пенсии. Не думаю, чтобы мы додумались до чего-нибудь умного, пока не поймаем этого типа, того, что чуть тебя не придушил. Как шея, кстати?

– Спасибо, нормально.

Джузеппе поднялся.

– Авраам Андерссон как-то написал песню под названием «Поверь мне, я обычная девчонка». Эрик раскопал. И этот псевдоним – Сив Нильссон. Дома у него был диск с какой-то танцевальной группой, по-моему «Фабианс». Сплошная мистика. Сегодня он играет Моцарта, а завтра пишет шлягер. Эрик говорит, кстати, что песня – чушь собачья. Может быть, жизнь из этого и состоит: один день – Моцарт, другой – скверный шлягер.

Они вернулись в комнату. Все остальные уже были на месте. Но совещание им так и не удалось продолжить. Зазвонил телефон Рундстрёма. Он послушал несколько секунд и поднял руку.

– Нашли прокатный автомобиль в горах под Фюнесдаленом, – сказал Рундстрём, засовывая телефон в карман.

Они подошли к висевшей на стене карте. Рундстрём ткнул пальцем:

– Вот здесь. Там дачный поселок. Машина брошена.

– Кто нашел-то? – спросил Джузеппе.

– Некий Бертиль Эльмберг, у него там дача. Он заехал случайно, поглядеть, все ли в порядке – увидел следы машины и подумал, что в такое время года это довольно странно. И нашел машину. И ему кажется, что кто-то побывал на даче рядом с тем местом, где стоит машина.

– Он кого-нибудь видел?

– Нет. Он не решился там оставаться. Вспомнил, должно быть, про Молина и Андерссона. Но он заметил, что машину взяли в Эстерсунде – на стекле была табличка. И еще он заметил, что на заднем сиденье лежит иностранная газета.

– Это уже кое-что, – произнес Джузеппе, надевая куртку.

– Хорошо бы ты поехал с нами, – сказал Рундстрём Стефану. – Ты как-никак его видел. Если это, конечно, он.

Джузеппе попросил Стефана сесть за руль, поскольку сам он все время звонил по телефону.

– Наплюй на знаки, – сказал Джузеппе, – лишь бы не угодить в кювет.

Стефан прислушивался, о чем он говорит. Туда уже направили вертолет. И кинологов. Когда они уже доехали до Линселля, позвонил Рундстрём и сказал, что продавщица в магазине в Свете продала накануне вязаную шапочку.

– Но девушка не смогла припомнить ни как он выглядел, ни говорил ли он что-либо, – вздохнул Джузеппе. – Она даже не помнит, был это мужчина или женщина. Только то, что продала эту шапочку. Где глаза у людей? В заднице?

К северу от Фюнесдалена их встретил человек на дороге. Он назвался Эльмбергом. Они подождали, когда подъедет Рундстрём и еще одна машина. Потом они продолжили путь и вскоре свернули с главной дороги.

Это была красная «Тойота». Никто из полицейских был не в состоянии сказать, на каком языке газета – испанском, португальском или итальянском. Стефану казалось, что газета под называнием «El Pais» выходит в Италии. Но потом он посмотрел на цену, где после цифры стояло «Ptas», и понял, что это песеты. Газета была испанской. Дальше они пошли пешком. На горизонте громоздились горы. Дом стоял у самого подножия горы, бревенчатый дом, может быть, когда-то это был коровник или стойло, а потом его переделали в дачу. Рундстрём и Джузеппе, понаблюдав, сошлись на том, что дом, скорее всего, пуст. Тем не менее оба вытащили пистолеты и подошли к входной двери, соблюдая все меры предосторожности. Рундстрём выкрикнул предупреждение. Никто не ответил. Он крикнул еще раз: «Полиция!» Ответа не было, только эхо. Джузеппе открыл дверь и вошел в дом. Через минуту он появился на пороге и сказал, что дом пуст, но кто-то здесь был. Теперь оставалось дождаться вертолета с кинологами и собаками. Техники прервали работу в доме Эльзы Берггрен и тоже направлялись сюда.

Вертолет появился с северо-востока. Он приземлился на площадке чуть к северу от дома, из него появились собаки вместе с оперативниками, после чего он сразу поднялся в воздух.

Кинологи дали ищейкам немытую посуду, которую Джузеппе вынес из дома.

После чего собаки потянули на север.

В горы.

26

Около пяти Джузеппе дал команду прекратить поиск. Сначала с запада натянул туман, а потом дело довершила тьма.

Они начали в час. На всех подъездных дорогах выставили посты. Собаки без конца теряли след, но потом находили снова. Сначала они тянули на север, потом свернули вдоль небольшой гряды на запад, потом опять на север. Когда они вышли на маленькое плато, Джузеппе, посовещавшись с Рундстрёмом, решил на сегодня закончить. Сперва они шли цепочкой, потом рассыпались вдоль цепи холмов. Поначалу идти было легко, подъем был не особенно крутой. Стефан отметил, что он здорово растренирован, но не хотел сдаваться. Во всяком случае, не быть первым, кто запросит пощады.

Но было и еще кое-что, связанное с этим подъемом. Сначала слабое, почти неразличимое воспоминание, но потом картинка прошлого стала как бы проявляться в памяти, пока не стала совершенно четкой.

Это было в конце лета, за несколько недель до начала занятий в школе. Мать уехала помочь внезапно овдовевшей сестре в Кристианстад. В один прекрасный день отец сказал, что он решил устроить им настоящие каникулы. Они погрузятся в машину и поедут на север, будут жить в палатке в горах. Само автомобильное путешествие Стефан почти не помнил, помнил только, что он втиснулся на заднее сиденье, где сидела его сестра и была навалена куча вещей – по какой-то причине отец не хотел использовать багажник на крыше. Кроме того, его всю дорогу укачивало. Отец сердился, что приходилось останавливаться из-за того, что кого-то из детей вот-вот вырвет. Удалось им с сестрой удержать рвоту или нет – этого он не помнил.

Он шел самым крайним в цепи. В тридцати метрах от него шел Эрик Юханссон, он то и дело вызывал кого-то по рации. С каждым шагом память прояснялась.

Если тогда ему было восемь, то прошло уже двадцать девять лет. Август семидесятого года. По дороге они остановились переночевать. В палатке было тесно, и Стефану приходилось карабкаться через остальных, чтобы выйти пописать. На следующий день они приехали на место – он вспомнил, как ни странно: место называлось Вемдальскалет. Они разбили палатку позади бревенчатой хижины, недалеко от горного отеля.

Стефан удивился, что ему так трудно вспомнить детали этого путешествия. Ведь он, оказывается, уже бывал в этих краях. Что же тогда произошло? Что заставило его вытеснить это воспоминание из сознания?

Была еще некая женщина. Она появилась как раз в тот момент, когда они ставили палатку. Отец увидел ее на другой стороне дороги и пошел к ней навстречу. Стефан с сестрой молча стояли и смотрели, как они обменялись рукопожатием и о чем-то долго говорили – издалека не было слышно, о чем. Стефан вспомнил, как он спросил одну из сестер: «Ты знаешь, кто это?» – и та зашипела в ответ, чтобы он замолчал. Он улыбнулся. Все его детство прошло под аккомпанемент постоянного шипения сестер. Они никогда его не слушали, затыкали ему рот и вообще смотрели на него сверху вниз, давая понять, что он слишком мал и глуп, чтобы принимать участие в их играх.

Что было потом? Отец подвел ее к ним. Она была старше его, с седыми космами, в белой блузке и черном фартуке, как официантка. На кого-то она была похожа, подумал он, и тут же понял: на Эльзу Берггрен. Хотя это, конечно, была не она. Он помнил, что она улыбалась, но в то же время в ней было что-то жесткое, отталкивающее. Они стояли у входа в палатку. Она не удивилась их приезду – значит, знала заранее.