Адмирал Канарис - Карл Абжаген

Чем тяжелее становился груз, который ложился на его плечи под действием бед и страхов войны и заговора, чем больше разочарований получал он от своих ближних, тем чаще он искал помощи у молчаливых созданий. Его ум стал со временем настолько острым, необычайный интеллект отшлифован до такого блеска, что даже самые смышленые из его сотрудников редко могли поспевать за его требованиями. Он задевал даже тех людей, которых ценил и которые были самыми верными его последователями. Он и сам чувствовал всю несправедливость своего отношения, но ничего не мог с собой поделать. В этом глубоком душевном страдании ему была необходима простая немая привязанность животных. К ним он оставался неизменно терпелив и приветлив. В Испании Канарис привлекал к себе всеобщее внимание тем, что постоянно носил в карманах сахар для лошади и осла, тогда как в этой стране люди не слишком сентиментальны в обращении с животными. Но больше всего Канарис любил своих собак, и собак вообще. Задавить собаку на дороге он считал тяжким преступлением. Его шофер постоянно получал строгие наставления быть крайне осторожным в этом отношении; когда же Канарис сам вел машину, то мог остановиться посреди быстрой езды и затормозить так резко, что подвергал своей автомобиль и трех-четырех своих пассажиров большой опасности, лишь бы не сбить собаку.

Такса Сеппл, фотография которого украшала карниз камина в его кабинете на Тирпицуфер, был его любимцем. Однажды, когда Канарис находился в командировке за границей, Сеппл заболел и, несмотря на все искусство ветеринара, умер. Не только в доме Канариса все были взволнованны этим событием. Зарубежный отдел абвера был поставлен в известность; там все озабоченно шушукались и ломали себе голову над тем, как сообщить шефу о смерти его любимца. Наконец, кому-то пришла хорошая идея. К торговцам собаками в Берлине отправили человека с заданием найти жесткошерстную таксу, которая была бы похожа на Сеппла; сотрудники Канариса подумали, что, может быть, горе будет не таким тяжелым, если на место Сеппла уже будет найдена замена еще прежде, чем Канарис получит известие о его смерти. Им удалось найти подходящее животное, и, действительно, идея оказалась очень удачной; хотя Канарис был глубоко огорчен утратой, однако другое молчаливое существо, которое тут же потребовало его ласки, сразу стало объектом его внимания и заботы.

Но вернемся к итальянскому вопросу. Бескровное отстранение Муссолини от должности королем Виктором Эммануилом 25 июля 1943 г произвело в руководящих кругах Третьего рейха эффект разорвавшейся бомбы. Сначала в окружении Гитлера обдумывались всевозможные дикие проекты; потом некоторое время утешались заявлением Бадольо, что новое правительство продолжит войну. Однако филиал немецкой разведки в Риме, который имел хорошие связи во всех концах Италии, вскоре после смены правительства сообщил, что этим заверениям Бадольо нельзя слишком доверять и что если не сам он, то новое итальянское правительство в ближайшее время прекратит войну против государств-союзников и, возможно, переведет свою страну в лагерь стран, борющихся против Германии. Кейтель не передавал эти донесения разведки Гитлеру, потому что, как он объяснил Канарису, они противоречили мнению германского посольства в Риме и доставили бы фюреру «ненужные волнения».

Хотя в штаб-квартире фюрера еще, похоже, не думали об опасности выхода Италии, там уже замышляли всевозможные планы, чтобы предотвратить самостоятельные действия нового итальянского режима. На этот случай было подготовлено «освобождение» Муссолини; кроме того, при возможности планировалось также захватить короля Виктора Эммануила; всерьез подумывали и о том, чтобы похитить из Рима папу и доставить его «в безопасное место» на территорию, на которую распространялся суверенитет Германии. Эти бредовые планы дошли до Канариса. Он был не только возмущен до глубины души; он отчетливо сознавал, что применение гангстерских методов нацистов, которые уже стали привычными в других областях — тем более по отношению к коронованной особе, и тем более к святому отцу, — окончательно уничтожат последние крохи авторитета, которым немецкий народ еще пользовался в мире, и сделают судьбу, которая ожидает Германию после войны, еще более тяжелой.

Сегодня уже нельзя с достоверностью установить, из каких источников Канарис узнал о планах имперской службы безопасности. Остер тогда уже был отстранен от должности, и его аппарат, отвечавший всем потребностям службы на Принц-Альбрехтштрассе, был закрыт. Возможно, сообщение пришло от начальника криминального отдела Небе, который находился в лагере «черного противника» и после отставки Остера и бегства Гизевиуса в Швейцарию только изредка имел возможность передавать Канарису через отставного капитана Штрюнка или других информацию особой важности. Как бы то ни было, Лахоузен и полковник Вессель, барон Фрейтаг фон Лорингхофен находились у Канариса, когда пришло это сообщение, и Канарис с возмущением сразу же рассказал им об этих подлых планах. Фрейтаг Лорингхофен, хотя и был протестантом, первый высказал свое мнение по этому поводу. Он встал, прошелся несколько раз по комнате и сказал: «Какая мерзость! Надо бы предупредить итальянцев». Он лишь произнес вслух то, о чем подумали двое остальных. Канарис с готовностью подхватил его инициативу. Он решил сделать все возможное, чтобы предотвратить это злодеяние.

Сообщения, поступившие из римского отделения немецкой разведки, дали ему долгожданный повод для служебной поездки в Италию, чтобы в связи со сменой власти в этой стране лично изучить вопрос о надежности этого союзника Германии. Поездка состоялась в первые дни августа 1943 г. и привела Канариса снова в Венецию, где он договорился встретиться с генералом Аме, начальником итальянской разведки. В этой поездке Канариса сопровождали Лахоузен и Фрейтаг-Лорингхофен. Последний должен был в скором будущем возглавить руководство вторым отделом разведки вместо Лахоузена, который уходил на фронт в качестве командира полка. Канарис хотел использовать возможность, чтобы познакомить его с Аме.

Канарис жил в Венеции, как обычно, в отеле «Даниели». Аме приехал из Рима в автомобиле и привез с собой руководителя римского отделения немецкой разведки. Аме сопровождала большая группа офицеров итальянской разведки. В гостиной отеля был дан завтрак, устроителем которого был Аме. Канарис сидел справа от Аме; Лахоузен, уходивший из разведки, сидел слева. Напротив Аме был Фрейтаг. Разговор между Канарисом и Аме за столом был откровенным и дружественным. Однако большое застольное общество не позволяло Канарису открыто коснуться темы, которая его волновала. Посвященные в это дело Лахоузен и Фрейтаг могли, однако, слышать, что он общими фразами предостерег Аме и призвал сто к бдительности и осторожности на случай возможных сюрпризов. Во второй половине дня для немецких гостей была запланирована прогулка в Лидо на баркасе. Канарис попросил Лахоузена и Фрейтага по возможности занять остальных участников поездки, чтобы он мог поговорить с Аме наедине. Разговор состоялся во время полуторачасовой прогулки у Лидо. Вечером спутники Канариса поняли из намеков шефа, что ему удалось предостеречь Аме и тот в связи с этим в свою очередь сообщил Канарису о действительном состоянии дел в Италии.

После всего происшедшего никто из участников этой встречи уже не сомневался, что выход Италии из войны произойдет в скором будущем. Тем сильнее было удивление офицеров из близкого окружения Канариса, когда на следующее утро во время заключительной встречи Аме снова в строго официальной атмосфере заверил Канариса в верности и нерушимости братства по оружию Италии, а Канарис сделал вид, что принимает это заявление за чистую монету. Без сомнения, это было сделано для того, чтобы создать обоим алиби на случай слежки.

У нас сохранились документы, в которых зафиксировано, в какой форме Канарис использовал это заявление Аме. Руководитель отдела четвертого управления имперской службы безопасности Гуппенкотен на допросе в Нюрнберге сообщил, что вскоре после возвращения Канариса с переговоров он (Гуппенкотен) в сопровождении Кальтенбруннера был на ужине, устроенном Канарисом в его тогдашней штаб-квартире в Цоссене. В ходе ужина Канарис заявил, что из беседы с Аме у него сложилось впечатление, что Италия не предпримет никаких самостоятельных шагов, чтобы окончить войну.

При всем недоверии к показаниям таких людей, как Гуппенкотен, кажется достоверным, что Канарис в тот момент действительно мог заявить такое Кальтенбруннеру. Ведь его отношение к войне на этой стадии не оставляет сомнения в том, что предстоящий выход Италии из рядов немецких сателлитов он расценивал не как несчастье, а как удачу. Поэтому для него не было ни малейшего повода заранее предупреждать службу СД.