Следы ведут в прошлое - Владимир Кайяк

Дирик нашел в кустарнике местечко посуше и растянулся на траве. Выглянуло солнце, стало потеплее: он задремал.

Вдруг он встрепенулся и глазам своим не поверил: собака вцепилась зубами ему в штанину!. Как только Дирик открыл глаза, она отскочила и издала предостерегающее: «Пфут, пфут!» А потом, тихонько ворча, скрылась за ближними елочками.

Дирик вскочил и последовал за ней, Пройдя шагов тридцать, он увидел тропинку, которой раньше не заметил. Неподалеку слышались шаги, трещали, ломаясь, сухие веточки, по тропинке кто-то шел... Дирик еле успел втиснуться в можжевельник. Из этого укрытия он видел, как приблизился и прошел мимо мужчина в фуражке лесника.

«Тьфу ты, — подумал Дирик, — если б я все еще валялся там в кустах, он бы меня как пить дать застукал! Кто его знает, что он за человек? Во всяком случае, я-то его не знаю. Попался б, как хорек в ловушку, если б не Сатана! Оказывается, я приобрел умного пса; нет, он стоит своих харчей!» Дирик оглянулся; собака сидела неподалеку и смотрела на человека.

— Ох, Сатана! — пробормотал Дирик. — Ты же меня полюбил все-таки! А? Хо-о... Много ли такая скотина вообще-то в любви смыслит?.. — Он шагнул к собаке, но Сатана сейчас же вскочил и шмыгнул в кусты. — Тьфу, — Дирик плюнул с досады, огляделся и потер нос кулаком. Надо было поискать другое местечко, где можно дожидаться темноты; на сей раз он отнесся к этому повнимательнее, сначала обошел вокруг, посмотрел, нет ли где тропок, протоптанных человеком, не просматривается ли откуда-нибудь его убежище.

— Ну, тут уж мы будем в безопасности, — буркнул он наконец и опустился на мох в облюбованном местечке. Сатаны не было видно, но Дирик не сомневался в том, что собака близко. — Да, — пробормотал он, — кто бы подумал, что ты такая сообразительная скотинка! Давай и впредь держись за меня, не пожалеешь, вдвоем-то лучше, вдвоем мы с тобой не пропадем. Чертовски хорошо быть вдвоем. Да еще когда тебя так охраняют...

Вечером Дирик пошел на хутор — его хозяина Толена он хорошо знал. Это был человек неразговорчивый, угрюмый, но Дирику он нравился куда больше Дзениса. Толен не задавал лишних вопросов и не болтал попусту. Услыхав, что Дирику требуются продукты, он, ни слова не говоря, собрал необходимое и рассердил Дирика только тем, что проделал это уж слишком поспешно, будто ему не терпелось поскорее отвязаться от непрошеного гостя. «Все они стали такими... Которым не надо самим торчать в лесу... Разнежились, сволочи, распустились!»

Дирик вернулся в бункер.

Несколько дней он провалялся на нарах, ничего не делая, удерживаясь от пьянства, приучал себя жить бездумно, не прибегая к опьянению. Иногда это удавалось: он больше не думал, не вспоминал ни о чем, не изобретал планов мести, решив, что сейчас надо только отдыхать, чтобы боли под ложечкой утихли совсем.

Собаку Дирик кормил охотнее и сытнее прежнего, несколько раз ласковым голосом подзывал к себе, но Сатану ничем не удавалось задобрить.

В один из сравнительно теплых, солнечных дней в конце ноября Дирик почувствовал себя настолько окрепшим и отдохнувшим, что вышел просто так прогуляться по лесу. Дошел до опушки, постоял, посмотрел: там и сям зеленела озимь, из труб домов поднимался светлый дымок, где-то в саду играли дети.

Дирик надеялся, что эта прогулка развлечет его; но оказалось, наоборот, все раздражало: дымки из труб, ухоженные нивы, играющие дети.

— Живут, гады, — бормотал он, — живут и в ус не дуют, голодранцы! Пригрелись на солнышке коммунизма! Сволочи... Человек должен прятаться по болотам, по лесам, как... А эти... Шушера проклятая! Своими руками навел бы пулемет на такой клоповник, скосил бы одного, другого, а потом — зажигательными, зажигательными, зажигательными...

Вспомнились слова того связного: один против всей земли... «Против какой всей земли? Латышской? Ну нет! Разве на латышской земле только и жили одни голоштанники — ни кола ни двора, которым нечего было терять? Ясно, от тех-то добра не жди, им все теперешнее — как божья роса! Дорвались, заседают, «ура» кричат... Ну, а те-то, которым грозит полное разорение, справные-то крестьяне? Ведь и они живут на этой земле, они-то не станут смотреть тупыми овечьими глазами, как их стригут, разоряют, обзывают кулаками, оскорбляют! Разве я среди них останусь один, даже если... Ну погодите, вы, шваль...» Дирик так растравил себя, что стиснул зубы, заскрипел ими. Круто повернулся и пошел обратно.

В другом месте на краю леса Дирик увидел большой незнакомый хутор. На рыжеватом клеверном поле, раскинувшемся между постройками и лесом, паслись овцы, забредшие почти на опушку. У Дирика мелькнула мысль... Куда это Сатана подевался? Дирик оглянулся: к счастью, пес рядом, он смотрел на Дирика ожидающе, видно почуяв, что человеку что-то надо, и сторожко поставил уши.

— За мной! — вполголоса произнес Дирик. Пригнулся, втянул голову в плечи и по канаве, заросшей кустарником, стал подбираться к овцам. Еще немного... Так, ну теперь из хутора ничего не увидят. Дирик погнал овец к лесу, и они, дуры, вприскочку побежали туда. Когда овцы, блея, рассыпались между деревьями, Дирик прошипел:

— С-сатана! Взять!

Собака ринулась вперед, — не залаяв, прижав уши как настоящий дикий зверь, бросилась на увесистого барашка, протащила его по земле и навалилась всем телом.

Дирик подбежал, зажал морду отчаянно блеявшему барану, вскинул его на плечо и проворно углубился в лес.

В лесу он зарезал барана, вспорол ему брюхо. Печень, легкие и сердце кинул Сатане — тот с ворчанием уволок свою долю в кусты.

В бункер Дирик с добычей вернулся ночью; затопил печурку, поджарил на вертеле и с жадностью поел свежей баранины. Для полного блаженства он разрешил себе на этот раз откупорить бутылку — решил выпить, но с умом, относиться к себе построже.

В распахнутую дверь шмыгнул Сатана; присев у входа, он, склонив голову набок, смотрел на хозяина, очевидно признавая его действия хорошими и правильными.

Дирик заговорил с собакой:

— Ха, и ты тут! Я вижу, ты и вправду любить меня начинаешь, и глаза уже не горят, как у дикого зверя, когда ты на меня смотришь. Это разумно, очень даже разумно. Прошу к столу, твоя доля ждет тебя, целая куча костей. Между нами говоря, ты скотина что надо — этого я еще ни одной собаке не говорил... Так же, как ни одной бабе не говорил, что ее люблю... А бабы меня... Да и собаки у меня были, хо-о... Ну, будь здоров! — Дирик выпил самогонки и бросил Сатане кости. На этот раз Сатана не потащил их из бункера, а стал грызть тут же у порога. Дирику это понравилось, он еще больше разговорился:

— Бабы, да-а... Уж такой шалой, такой мировой бабы, как Зельма, я больше не встречал, можешь мне поверить! Будто черт в ней сидел, тебя прямо так и лихорадило. Ей-то... Ну, ей я, конечно, насулил золотые горы.... А все остальные — тьфу!.. Была бы Зельма жива, не увязалась бы, стерва, за тем паршивым фрицем, так уж, будь покоен, не раз притащилась бы ко мне посреди ночи. Никогда ни с чем не считалась... Когда снюхались мы, она ж знала, что у меня жена на шее... У самой женихов — пруд пруди, единственная дочка, отец — богач... Только меня и хотела, никого другого, конечно, пока я от нее ни на шаг не отходил... А долго ли я мог себе такое позволить? Свой-то дом тоже проведать надо. Ну и готово, след ее простыл... Эх, Зельма, Зельма, как говорится, мир праху твоему!.. За это опять же выпить полагается.

И Дирик пил, забыв свое решение — пить в меру, пил и рассуждал громко, все громче:

— Да-а, Сатана... Жаль, что мы раньше с тобой не были знакомы! Не всегда я так бедно жил. Когда мои орлы еще были со мной, я был веселый, все мы были веселые, выпивали, пели песни. — Дирик затянул, отбивая такт ладонью по коленке: — «Где шумит сосно-овый бор...» — Он подавился, закашлялся, подозрительно поглядел на Сатану: — Ну, чего смотришь, будто не веришь? Как мы во зеленом во лесу гуляли! Ого-го, нам, брат, палец в рот не клади!.. Один я теперь знаю, сколько костей в здешних чащах схоронено, понял... Гляди не гляди, понял!.. Мы ведь не одних только этих проклятых ловили, не-ет!.. Чего ухмыляешься, дразнишься, падаль?

Дирик пил и говорил, вслушиваясь в собственный голос. Едва замолкал, казалось — тишина обступает его, сгущается, давит и душит, как узкий, но неодолимый железный обруч.

— Да, позабавились... Раз ночью Рунгис с Мазтетером, черти, приволокли в лагерь бабу, горожанку... Красивая женщина, пахло от нее как от цветочной клумбы... Приехала ночным поездом, понял, и прется по лесной дороге... Овца овцой! Столкнулась с моими молодцами нос к носу да еще спрашивает — не знают ли они, где бы она могла переночевать? Хо-о, они-то знают!.. Все равно как отраву занесли в лагерь, как чуму... Целая шайка мужиков, а баб они, может, с год не видали... Что тут заварилось! Парни, хоть родственники меж собой, хоть братья, смотрят друг на дружку как быки — кому, дескать, девка достанется... Ну, я же был господин и начальник в лагере. Тьфу ты... Нашелся у нас один придурок, мальчишка, маменькин сынок, у самого молоко на губах не обсохло, а на меня хвост поднимает... Вот сволочь! Чтоб не трогали бабу... На меня! Понял? А как это называется, когда против вождя идут? Это бунт, собачья твоя душа! Молчать!.. Я за пистолет, этот щенок за свой... Бах, бах, бах... Ухлопал бабу, как куропатку. Тьфу! Вот балда-то... Что ж мне бунт допускать, что ли? Ну нет... Я его успокоил... на месте. А не то... Ты-то чего уставился?! Чего глазеешь так противно, собачья твоя харя! Ма-алчать! Дисци-плина! Я тут хозяин, понял... — Дирик глядел на собаку глазами, налившимися кровью.