Дочь Льва - Лоретта Чейз

Сейчас он понимал, что пение доносится снаружи, что это обычная албанская песня в минорном ключе вроде той, что пела Эсме.

Он с трудом встал. Онемевшие мускулы протестовали, в руках и ногах покалывало, когда он пошел открыть окно. Внизу была широкая терраса, там сидели мужчины и пели. Дальше и ниже в лунном свете невинно блистал залив, как будто не он несколько часов назад старался отнять у него Эсме.

С кровати донесся стон, потом шорох простыней и суматошный поток речи на албанском языке. Вариан поспешил назад и нежно прижал ее к себе.

— Все хорошо, — сказал он. — Ты в безопасности.

Он почувствовал, как по хрупкому телу пробежала дрожь — раз, другой. Потом ее грудь сотряслась от рыданий, которые она тщетно старалась сдержать, и когда Вариан услышал, что она зовет отца, его сердце надорвалось от жалости.

Он, который так легко обращался с речью, сейчас не мог найти достойных слов. «Мне так жаль, мое сердечко». Он заставил себя выговорить бессильную замену, зная, что тщетно искать лучшее. Он прижимал ее к себе, гладил по волосам и понимал, что ничего не может ей дать. Ее долго сдерживаемое горе прорвалось прерывистым плачем, бормотанием на смеси албанского с английским. Горячие слезы заливали лицо, рыдания сотрясали худенькое тельце, а он был не в силах ей помочь.

Он никогда не боялся женских слез в отличие от других мужчин, но сейчас было другое. Сейчас плакала его сильная, храбрая Эсме. Она была разбита и беспомощна, и он не мог этого вынести. Сердце болело за нее, плакало ее слезами и приходило в отчаяние от своей беспомощности.

— Мне так жаль, — повторял он снова и снова. Одну напрасную фразу в ответ на все ее несчастья.

Так это продолжалось — хоть недолго, но бесконечно. Несмотря на его неумелость — а может быть, благодаря ей, — Эсме вскоре пришла в себя. Это произошло внезапно — она оттолкнула его и сердито вытерла нос.

Вариан полез за носовым платком и понял, что у него его нет. Всю его промокшую одежду унесли, на нем был только халат. Он оглядел комнату, нашел полотенце и без слов подал ей. Она вытерла лицо.

— Я никогда не плачу, — дрожащим голосом сказала она. — Терпеть не могу.

— Я знаю.

Она что-то пробормотала и потом отчетливо произнесла:

— Вы не должны были идти за мной.

— У меня не было выбора.

Эсме кинула на него взгляд откровенного презрения.

Его охватило чистое, благословенное облегчение. Она действительно злится, а значит, снова стала самой собой. Неразумной, темпераментной.

Она была подавлена, потому что ослабела. Конечно, она сорвала злость на нем, ну и пусть. С ее злостью Вариан мог справиться. Ее слезы его парализовали.

— Эсме, — начал он, — ты думала, я бы отпустил…

— Я не предполагала, что даже вы можете быть таким жадным. Я глазам своим не поверила, когда вы нырнули в воду. Вы же могли утонуть! За тысячу фунтов! Зачем вам деньги на дне моря?

— Прошу прощения? — не понял Вариан. — Боюсь, я не расслышал. Что-то про тысячу фунтов?

— Что-то? Не играйте со мной в ваши игры. Я знаю, почему вы за мной гнались — вы, ленивейший бездельник трех континентов. Но за деньги вы готовы пошевелиться.

— Действительно, — ответил он, — но умеренно. Пытаться переплыть Ионическое море вряд ли можно считаться умеренным трудом. — Он озадаченно посмотрел на нее. — Ты хочешь сказать, что несла на себе тысячу фунтов? А я думал, это костюм сделал тебя такой тяжелой. — Не притворяйтесь тупицей. Я знаю, что вам предложил Али и что вы согласились сделать. Я надеюсь, он вам уже отдал деньги. Если нет, то обещаю вам, вы их никогда не увидите.

Вариан почесал затылок.

— Видимо, Али предложил мне тысячу фунтов за то, чтобы я что-то сделал. Прости, пожалуйста, но сейчас у меня все смешалось. Возможно, меня ударили веслом по голове. Ценой жизни не могу вспомнить, что я согласился сделать.

Зеленые глаза заволокло смущением. Эсме неловко ворочалась в кровати. Кровать была большая, с пуховой периной, европейская — албанцы сказали бы «французская». «У них все, что на западе, называется французским», — отвлеченно подумал Вариан, выжидая. Если придется, он будет ждать до Судного дня. Оказывается, Эсме сбежала не из-за любви к Исмалу, как она накарябала в той жестокой записке, а из-за какого-то дела в тысячу фунтов, связанного с ним. Что бы это ни было, обида на Вариана должна быть очень велика, коль она в гневе упорхнула после всего, что ей пришлось вынести. Любой другой девушке понадобились бы недели отдыха.

— Никто вас не ударял, — наконец раздался ее мрачный голос. — Вам просто стыдно, вот вы и притворяетесь, что забыли.

— Мне нисколько не стыдно, — весело ответил Вариан. — Если ты думаешь, что мне станет стыдно после того, как я вспомню, то умоляю тебя, не напоминай. Поговорим о чем-нибудь другом.

Как только он присел на кровать, Эсме отпрянула и покраснела.

— Нет! Вы не примените на мне искусство ваших рук! Я не выйду за вас замуж! Никогда! Я брошусь с горы.

— Выйти за меня замуж? — Он отшатнулся. — Должен тебе ответить «нет». С чего такая бредовая мысль пришла тебе в голову?

— Бредовая? Вы не сказали Али, что это бредовая мысль.

— Надеюсь, я не был столь бестактным, чтобы сказать это человеку, имеющему семьсот жен. Я мог ранить его чувства.

— Ага, а мои чувства не в счет. Так я и знала, — проворчала она. — Я знала, что он еще не заплатил вам. Если б заплатил, вы бы так не говорили. Вы бы притворялись, что это ваше самое заветное желание.

— Господи Боже мой, ты думаешь, я дешевка? Это меня ранит, Эсме, честное слово. Думаешь, я согласился бы жениться на тебе за несчастную тысячу фунтов? Дорогая девочка, самой Афродите я не согласился бы дать себя взнуздать меньше чем за двадцать тысяч фунтов. Золотом, — прибавил он. — И каждую монету попробовал бы на зуб.

— Я слышала, как Али это сказал Исмалу.

— Значит, он лгал. Может, я и продажный человек, но очень дорогой, честное слово. — Вариан отвернулся к окну и нахмурился. — Тысяча фунтов. Ну и мысль. Никогда еще меня так не оскорбляли.

Эсме не отвечала. Очевидно, прокручивала в уме это дело. Вот и пусть занимается. У Вариана есть своя загадка, и решать ее надо завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. Мозг автоматически шарахнулся от нее, как всегда, когда приходилось думать о мрачной перспективе, о будущем.

Вместо этого Вариан стал смотреть в окно. Некоторое время назад он слышал смех, тогда, когда она его ругала. Смех прекратился, возобновилось пение. На этот раз дудочке аккомпанировал какой-то струнный инструмент.

Он услышал, как Эсме вздохнула.

— Что они поют? — спросил он.

— Ничего. Любовную песню.