Джо Р. Лансдейл. Повести и рассказы. - Джо Р. Лансдейл

Забравшись в сено, я попытался укрыться им. Вдруг накатила сонливость, и я ненадолго покинул этот мир, думая о маме и о том, что с ней случилось, надеясь, что она жива.

Ветер снова поднялся, унес большую часть моего сена, но к тому времени мне уже было все равно. Я проснулся, вспомнив, что мне снова снился сон о маме и доме. Мою импровизированную лежанку почти всю разметало по сторонам, но я вроде уже не так сильно мерз — либо согрелся, либо попривык к холоду. На деле, конечно, все было проще — я потихоньку замерзал до смерти и, если бы не мистер Паркс и его сыновья, окончательно остыл бы.

Мистер Паркс был нашим ближайшим соседом — жил примерно в трех милях на восток от нас. Оказалось, что он рубил дрова, когда небо пожелтело. Позже он сказал мне, что никогда не видел подобного смерча, что это явление, чем бы оно ни было на самом деле, не походило на рядовой торнадо. Если верить ему, небо почернело вмиг, и из его глубин к земле простерся язык — черный и извивающийся, утолщающийся к основанию. Стоило языку коснуться земли, как до Паркса дошло, что наша ферма в опасной близости от странного явления, поэтому он запряг фургон и помчал к нам.

Он и двое его сыновей ехали медленно из-за гололеда. Время от времени им приходилось останавливаться, чтобы освободить дорогу от поваленных ветром деревьев. Они добрались до нашего дома перед самыми сумерками, и мистер Паркс сказал: первое, что он увидел, — тело папы в кресле-качалке. Он сказал, что выглядело все так, словно чубук папиной трубки указывал туда, где лежал я, наполовину заваленный сеном.

Сначала они решили, что я тоже мертв — настолько плохо выглядел. Но, поняв, что я еще дышу, они погрузили меня в свой фургон, накрыли старыми мешками из-под комбикорма и погнали назад.

Оказалось, ногу я таки сломал. Доктор, навещавший меня у Парксов и кое-как выходивший, за попеченье свое не взял ни цента. Он сказал, что задолжал папе с прошлой осени за бушель[10] картошки, но я-то понимал, что он меня просто жалеет. Док Райан никогда никому ничего не был должен.

Мистер и миссис Паркс предложили мне остаться у них после похорон, но я сказал, что вернусь к себе, постараюсь кое-как наладить быт и отстроить все заново, если повезет.

Джонни Паркс, который в школе обычно задавал мне трепку по неким, весьма туманным поводам, сменил гнев на милость и даже сделал мне пару прочных костылей из орешника. С ними я ходил на папины похороны. Маму не удалось найти. Возможно, мой сон об ее участи — о том, как она вместе с нашим домом улетает в разверстую в небе пасть, — был немножко в руку. Если выкладывать все начистоту, останки нашего дома тоже куда-то канули. Горсть дранки и кучка битого стекла — вот и все, что обнаружилось. Маловато для целого дома, согласитесь. Может, глупо так думать, но я иногда почти верю, что буря не убила маму, а забрала в какое-то лучшее, гораздо более интересное место — совсем как ту девочку из книги про страну Оз.

Мистер Паркс сделал для папы надгробную плиту из куска речного сланца и высек на ней такие красивые слова:

ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ ГАРОЛЬД ФОГГ,

ПОГИБШИЙ ВО ВРЕМЯ БУРИ,

И ЗДЕСЬ ЖЕ — ПАМЯТЬ О ГЛЕНДЕ ФОГГ,

УНЕСЕННОЙ ТОЙ ЖЕ САМОЙ БУРЕЙ,

КАНУВШЕЙ НАВЕКИ

И БЕССЛЕДНО

Ниже стояло несколько дат — когда они родились и умерли, и строчка о том, что после них остался один сын, Бастер Фогг. То есть я.

Несмотря на протесты мистера и миссис Паркс, я попросил их отвезти меня обратно на мою землю и поставил там палатку. Они оставили мне много еды и кое-какую одежду, которую раньше носили их сыновья, и уехали, пообещав, что непременно будут возвращаться время от времени и проведывать меня. Мистер Паркс даже предложил немного денег и своего мула — на время. Я ответил, что подумаю над этим.

Палатка, которую мне дал мистер Паркс, была хорошего качества, и я уже достаточно ловко передвигался на костылях, чтобы добыть немного древесины, отделать ее с помощью одолженных инструментов и выстлать пол. Конечно, можно было попросить мистера Паркса и его отпрысков сделать это для меня, но я не мог — не после всего того, на что они ради меня сподобились. И потом, у меня осталась кое-какая гордость. Собственно говоря, только она у меня к тому времени и осталась. Она да опустевший надел земли.

Итак, то, на что требовалось несколько часов плотной работы, заняло у меня пару-тройку дней, но в итоге внутри палатки нарисовалось некое подобие уюта. Конечно, палатка не могла заменить дом, маму и папу… теперь я был даже согласен слушать их перебранки насчет того, сколько дров заготовить — в этом вопросе папа всегда немножко ленился и по оказии перекладывал работу на меня. Я представил, как мама говорит ему, глядя на последние полешки у камина: «Ну вот, я же тебе говорила…»

На следующее утро после сна на свежевыструганных собственноручно половицах я вышел наружу и решил оценить ситуацию максимально здраво — что я на своих костылях могу сделать, а что не могу.

Повсюду валялись дохлые цыплята — этакие тряпочки из перьев. Еще куски дерева. И одинокий мул, лежащий на спине — ноги торчат кверху, наводя на мысли о перевернутом столе.

Все это я уже видел, но почему-то именно теперь, когда у меня появилась более-менее комфортная палатка с выстланным полом, я обнаружил, что не могу заставить себя собрать тушки цыплят и соорудить погребальный костер для мула. Вернувшись под тент, я почувствовал тупую