Силы Хаоса: Омнибус - Кристиан Данн

— Ты только что кивнул? — спросил Талос.

— Ответ утвердительный.

— Выглядело, как будто поклон.

— Ответ отрицательный.

— Так он жив?

Порой Делтриан впадал в отчаяние. С Повелителями Ночи, которых замедляли собственные органические изъяны, бывало ужасно трудно иметь дело.

— Да. Эта единица готова к активации, а воин внутри, как ты говоришь, жив.

— Почему мне об этом не говорили? Я множество раз заходил в Зал Памяти «Завета». Почему саркофаг прятали?

— Было приказано хранить молчание. Считалось, что эта информация вызвала бы у тебя насильственную реакцию.

Талос снова покачал головой, хотя техноадепт предполагал, что это скорее была не демонстрация несогласия, а сопровождение мысли.

— Ты проявишь насильственную реакцию? — спросил техноадепт. — Это святая земля, уже посвященная Богу-Машине в честь клятвы, данной Механикумом и Восьмым Легионом.

Взгляд пророка задержался на саркофаге дредноута.

— Я выгляжу жестоким? — поинтересовался он.

Делтриан не смог определить точное соотношение сардонического юмора и настоящего любопытства в вопросе Повелителя Ночи. Не понимая природы вопроса, он не мог сформулировать индивидуализированный ответ. Не имея возможности обратиться к иным источникам, он ответил честно.

— Да.

Талос фыркнул, не проявляя ни согласия, ни отрицания.

— Пробуди Малхариона, если можешь, — произнес он. — А затем мы обсудим, что необходимо сделать.

Эпилог

Судьба

Пророк видит, как они умирают. Пророк открыл глаза.

Видит, как они падают один за другим, пока в конце концов он не остается в одиночестве, с одним лишь сломанным клинком в окровавленных руках.

Воин без братьев.

Хозяин без рабов.

Солдат без меча.

Сайрион умирает не первым, однако наблюдать за его смертью хуже всего. Нечеловеческое пламя, светящееся темным и чуждым колдовским светом, вгрызается в неподвижное тело.

Пальцы вытянутой руки скрючились и почернели почти так же, как выпавший из нее болтер.

Ксарл, сильнейший из всех, должен был погибнуть последним, а не первым. Его расчленили, превратили в куски прикрытого броней мяса. Это не быстрая и не безболезненная смерть, в ней лишь тень той славы, к которой он так стремился.

Он не был бы рад такой смерти, однако враги — те немногие, кто еще будет дышать к восходу солнца после самой долгой ночи в их жизни — будут помнить его до конца собственного существования. По крайней мере это может утешать его на том свете.

Последним не стал и Меркуциан. Несчастный верный Меркуциан стоит над телами братьев, защищая их от визжащих сучек-ксеносов, которые рубят его на части изогнутыми клинками.

Он продолжает сражаться и после смерти, питая тело упорной злобой, когда уже недостаточно органов, крови и воздуха.

И падает, прося о прощении.

Вариэль умирает вместе с Сайрионом.

При виде этого зрелища наблюдатель испытывает странную грусть. Сайрион и Вариэль не близки, они едва выносят голоса друг друга. То же самое пламя, которое охватило первого, перескакивает на второго, неся смерть одному и боль другому.

Вариэль — единственный, кто умирает без оружия.

Последним остается Узас. Узас, душа которого отмечена божественными рунами, пусть их и нет на его доспехе.

Он падает последним, топор и гладий омыты красной зловонной кровью чужих. Вокруг него смыкается кольцо пляшущих теней, издающих из нечеловеческих глоток безумный вой. Он встречает их собственными воплями. Сперва это ярость, затем боль и, в конце концов, смех.

Навигатор прячет в черноте обе свои тайны, но лишь одну из них можно скрыть так легко. Она бежит по улицам ночного города. В сиянии звезд, которое более ласково к ее бледной коже, чем когда-либо мог быть не-свет «Завета», она оглядывается через плечо, выискивая признаки погони.

Пока их нет.

Наблюдатель ощущает ее облегчение, хотя это лишь сон, и она не видит его.

Задыхаясь и таясь, она проверяет обе свои тайны, убеждаясь, что они в безопасности. Повязка все еще на месте, закрывая бесценный дар от тех, кто никогда его не поймет. Он смотрит, как дрожащие руки спускаются вниз по телу и останавливаются на второй тайне.

Бледные пальцы поглаживают раздувшийся живот, едва прикрытый черной курткой. Наблюдателю известна эта куртка — она принадлежит Септиму.

Ей кричат, одновременно окликая и проклиная. У входа на аллею возникает высокая фигура. Человек облачен в легкую броню для преследования и перестрелок на бегу в уличной схватке.

— Именем Святой Инквизиции, стой, еретичка.

Октавия снова бежит, баюкая округлившийся живот, а за ней по пятам трещат выстрелы.

Пророк открыл глаза.

Вокруг него была просто комната — холодный уют его личной каюты. На стенах уже появилась нострамская клинопись — кое-где выписанная текучим почерком, кое-где вырезанная. Такие же царапины и гравировки виднелись на собственной броне воина, бессознательно набросанные пророческим узором.

Кинжал с лязгом выпал из пальцев на пол, и последняя руна осталась незавершенной. Ему был известен этот символ, и он происходил не из родного наречия.

Со стены пристально смотрел раскосый глаз. Из него вытекала одинокая неоконченная слеза.

Эльдарская руна, означающая горе богини и непокорность рода, изгнанного странствовать среди звезд.

Месяцы лихорадочных видений внезапно обрели смысл. Он повернулся к вырезанной на металлической стене спирали, обрамленной грубым кругом, который портили более подходящие эллипсу края.

Но это были не круг и спираль. Это был вихрь, глядевший злобным оком, и нечто, обращающееся вокруг него?.

Он провел пальцами по овалу на орбите. Что кружит вокруг Великого Ока, будучи не в силах вырваться из его хватки? — «Песнь Ультанаша», — нарушил Талос безмолвие холодной комнаты, снова глядя на плачущую богиню.

— Мир-корабль Ультве.

Ядро

Посмотрите на Империум отца моего.

Не разворачивайте пергаментную карту, не рассматривайте гололитические схемы.

Просто поднимите головы к ночному небу и откройте глаза.

Всмотритесь в пустоту меж миров — этот темный океан, безмолвное море.

Всмотритесь в миллионы очей, пылающих светом; каждое из них — солнце, что должно покориться власти Императора.

Эпоха чужих, эра нелюдей окончена.

Началось господство человечества, и десятью тысячами когтей мы заявим притязания на сами звезды.

I

Оно знало себя лишь как Старейшее.

Это было больше, чем имя, — его место в творении. Оно было самым старым, самым сильным и свирепым, и оно отведало больше всего крови. Прежде чем стать Старейшим, оно принадлежало к низшей породе. Эти слабые существа были сородичами Старейшего, однако сейчас оно держалось вдали от них, пытаясь утихомирить голод, который никогда не исчезнет.

Старейшее дернулось во сне, который не был до конца ни сном, ни оцепенением, но неким неподвижным состоянием, переходящим из одного в другое. Мысли его текли вяло, инстинкты и неясные ощущения медленно ползали позади закрытых глаз. В глубине разума Старейшего перешептывались сознания его сородичей.

Они говорили о слабости, об отсутствии добычи, и поэтому этими шепотками можно было пренебречь.

Старейшее не способно было видеть сны. Вместо того, чтоб спать и грезить подобно человеку, оно лежало без движения в глубокой темноте, не обращая внимания на мысленные импульсы своих слабых собратьев и позволяя собственным сонным мыслям вращаться вокруг ненавистного голода, что пробирал его болью до самого нутра.

Добыча, ныло в его медлительном, жаждущем разуме.

Кровь. Плоть. Голод.

II

Полубоги шли через тьму, и Септим следовал за ними.

Он все еще не понимал, почему хозяин приказал присоединиться к ним, но его долгом было подчиняться, а не задавать вопросы.

Он был одет в потрепанный скафандр, жалкий в сравнении с боевыми доспехами Астартес, полностью скрывающими тела полубогов, и следовал за ними по наклонной палубе десантно-штурмового корабля вниз, в темноту.