Узор счастья - Людмила Синицына

Светлана улыбалась, но глаза ее оставались пустыми, как дом, который покинули жильцы. Елена Васильевна попыталась утешить себя тем, что нечто подобное переживают многие девушки. Пройдет время, и утрата забудется. Но сейчас она боялась, что такая сильная и глубокая натура, как Светлана, не сможет легко, как старую кожу, отбросить память о человеке, с которым была близка. Такие, как она, способны полюбить раз и навсегда.

На ком же она остановила свой выбор? И кто посмел обидеть ее? Неужели этот человек был так слеп, что не понимал, какую рану может ей нанести? Господи, ну отчего? Отчего на свете существует такая несправедливость?

Когда они поднялись наверх, Елена Васильевна достала с книжной полки папку, в которой лежали фотографии. Фотографии, которые она смотрела, только когда оставалась одна. Чтобы никто не мог видеть выражение ее лица. Но сейчас ей придется открыться.

Светлана села в старенькое кресло, ручки которого носили на себе следы острых коготков Грэя. Пока он рос, ему нравилось точить когти именно об это кресло.

Елена Васильевна устроилась в соседнем.

— Мне давно хотелось тебе рассказать, — начала она и замолчала на миг — настолько трудно было заставить себя говорить. Но, видимо, настал момент, когда горький яд может стать лекарством. И она заговорила ровным, спокойным голосом.

Фотографии были любительские. Но очень хорошие. Они почти совсем не выцвели, не утратили своего качества. Изображение оставалось четким и ясным. Группа молодых девушек на пляже. Они только пришли. Еще не успели раздеться, когда фотограф, забежав по колено в воду, снял их...

Они приехали на практику. Потому что прожить на юге было проще и дешевле, чем в любом другом месте.

Купались в основном рано утром, до работы, и вечером, когда садилось солнце.

Утром они оставались, можно сказать, в одиночестве. И это были самые приятные часы. Море было тихим, спокойным, теплым — стоило только войти в воду. А когда они выходили, тело наливалось бодростью и свежестью. Потом приходилось, соорудив импровизированный зонтик над головой, бродить вдоль берега, забираться в горы, чтобы выбрать подходящее место, и делать наброски, писать этюды.

В стране постоянно происходили изменения. Все люди жили надеждой. Светлое будущее должно было наступить, и очень скоро. Каждый из них был участником того нового, что создавалось на глазах. Они жгли по вечерам костры, читали стихи Маяковского, пели, играли на гитарах.

Однажды Елена пришла купаться чуть позже остальных подруг. Она хотела дорисовать начатый этюд, и подруги не стали ждать, убежали обедать. Она разделась и остановилась, глядя на море.

— Афродита, — проговорил мужской голос за ее спиной.

Она обернулась. Мужчина лежал на песке и смотрел на нее темно-серыми глазами. Лицо у него было скульптурное и очень выразительное.

— Нет, Елена, — ответила она, усмехнувшись, и ступила в воду.

— Тогда Елена Прекрасная, — сказал мужчина.

— Одна надежда, что по моей вине не погибнет город, — последние слова она произнесла, погружаясь в волны.

К подобного рода комплиментам она привыкла и не относилась к ним серьезно. И любители приударить у моря за красивой девушкой быстро отступали перед ее чувством юмора и независимостью.

Услышав за спиной всплеск, Елена не испугалась и не заволновалась. Плавала она прекрасно, в воде чувствовала себя уверенно. Это была ее стихия. Она плыла, а за спиной ее слышались равномерные гребки. Она чуть-чуть ускорилась. Тот, кто плыл сзади, сначала сбился, а потом тоже поплыл быстрее. Елена не сдавалась. Когда она поняла, сколько прошло времени, берега уже не было видно. И еще она поняла, что устала. Изрядно.

К счастью, впереди показался небольшой уступ. Одинокая скала. Елена, не раздумывая, экономя силы, поплыла к ней, не без тревоги оглянувшись на своего спутника. Выдержит ли? Кажется, да. Только обхватив руками крохотную верхушку и расслабившись, Елена укорила себя, что вовлеклась в глупую игру. Глубоко вздохнув, мужчина уцепился за скалу с другой стороны:

— Ну вот, я был прав.

— Почему? — с трудом переводя дыхание, спросила Елена.

— Не Елена, а Афродита. Из морской пены рожденная, не иначе как. Я уж решил, что мне никогда не видать суши. И приготовился доблестно утонуть. Какое счастье, что вы знали, куда плывете.

— А я не знала. Это счастливая случайность. Никогда не заплывала так далеко, — призналась Елена.

— Неужто? — Мужчина посмотрел на нее с удивлением. — Вот не подумал бы, что девушка с таким лицом способна на столь безрассудные поступки. И попался. — Он вдруг запрокинул голову и рассмеялся. — И надо же, какой райский островок. А мы как Адам и Ева.

— Только без Господа Бога и... — замялась она.

— ...без искусителя? — снова весело проговорил незнакомец. — Кстати, меня зовут Герман.

Теплая волна вдруг ударила Елену, и она случайно прикоснулась к плечу Германа. И почувствовала, что это прикосновение не оставило ее равнодушной.

Вечером Герман пришел в лагерь. С ведром винограда — свежего и душистого, только что сорванного с ветки. Навстречу ему с лаем бросился сторожевой пес Орест, который сам нанялся на работу: пришел и остался в лагере. Надо сказать, что даром есть хлеб Орест не собирался и встречал незнакомцев, проходящих мимо, грозным рыком.

Теперь, отправляясь купаться, никто не боялся оставлять вещи в лагере. Но при виде Германа Орест вдруг замолчал и замахал хвостом.

— Ого! — засмеялся Платон Игнатьевич, руководитель группы.

— Чует, что мы с ним одной крови, — кивнул Герман и поставил ведро у костра.

После чего сел перед Орестом на корточки и что-то серьезно сказал ему.

Уши у пса дрогнули. Хвост снова шевельнулся. Герман что-то снова негромко проговорил, и вдруг строгий Орест повалился на спину, как щенок, словно просил, чтобы его погладили по животу. Пасть его выглядела так, словно он улыбался. Герман погладил Ореста, еще что-то дружелюбно пробормотал и перешел к костру. Елена поймала себя сначала на том, что любуется игрой света и тени на его лице. А потом — что не может отвести взгляда от его глаз.

Светлана видела несколько фотографий Германа. Их было немного. Поэтому ей казалось, что она хорошо знает лицо дедушки. Но эта фотография, которую Елена Васильевна, как поняла Светлана, рассматривала в одиночестве, и в самом деле была особенной.

Угловатые черты лица, темный загар, который придавал коже какой-то особенный отлив, словно это был неведомый металл или сплав. Необычный рот. Мужественный и вместе с тем лукавый. Но самое главное — глаза. Если они оставляли такое впечатление на фотографии, какими же они были в жизни?