Если бы Гитлер не напал на СССР… - Сергей Кремлёв

Рядом с Гитлером сидел один из заместителей Сталина — Иван Тевосян, хорошо знающий немецкий язык. К великому удовольствию фюрера, он рассказывал ему о том, как его, металлурга Тевосяна, получившего во время стажировки у Круппа прозвище «Шварц Иван» — за темные волосы, уговаривали остаться на крупповских заводах и даже сватали роскошную блондинку.

Тевосян сопровождал Гитлера, которого Сталин уговорил хотя бы краем глаза посмотреть на Крым, Воронцовский дворец и Севастополь. До этого германский канцлер увидел Ленинград в очаровании белой ночи, Эрмитаж, Неву, Петергоф и не смог отказать себе ещё в одном удовольствии… Да и Севастополь его интересовал. Время, однако, поджимало, и Гитлер решил лететь в Крым самолётом. Несмотря на привычку к полётам над Германией, полёт через Россию ошеломил его. Он оказался событием сам по себе и совершенно не походил на германский, на европейский полёт над чересполосицей полей и муравейниками островерхих городков.

В этот, уже третий, приезд в Россию фюрера охватило ощущение окончательного, решающего поворота в его судьбе. Он уже давно и привычно не отделял себя от судьбы Германии. Значит, это был окончательный поворот и для Германии. Пакт с русскими, подписанный два года назад в Москве Риббентропом, изменил уже многое, тем более что в Третьем рейхе ещё по наследству от Второго рейха Вильгельма Первого осталось немало сторонников концепции Бисмарка: с Россией не воевать, а уж тем более — не воевать на два фронта. Поэтому Пакт далеко не все воспринимали как тактический ход. Были и такие, которые хотели бы его закрепления. Он же все это время колебался… Все его существо противилось искренней и долгой дружбе с Россией коммунистической. Но чем больше он знакомился с этими русскими в их собственной стране, тем более понимал, что недочеловеками тут и не пахнет.

Но от стандартного европейца русские отличались сильно. Там, в Европе, где бы то ни было — от венского кафе до салона мадам Эрны Гафштенгль или залов Мюнхенской конференции — театральность поведения окружающих представлялась не только нормальной, но и единственно возможной линией поведения для любого, кто занимает сколько-нибудь видное общественное положение. Играли не только звезды театра и кино, не только светские красавицы и совсем уж ослепительные красавицы полусвета. Играли финансисты и политики, играл Муссолини, играли Даладье и Чемберлен… Играли толстый Герман и даже немногословный Борман.

Соответственно, играл и сам фюрер.

А в России он наблюдал за генералами, министрами — называвшимися здесь «наркомами», за крупными инженерами, и все они были лишены какой-либо позы. Все были тем, кем были… Общение нижестоящих с вышестоящими напоминало лучшие прусские образцы, но в самой этой четкости было не желание угодить, а сознание важности исполняемого дела… Эти люди не пытались изображать фальшивую восторженность. Они были вежливы, но сдержанны. Зато в них — даже в офицерах безопасности, — было видно искреннее желание понять: кто же приехал к ним сейчас и ездит по стране? Враг, прикинувшийся другом, или бывший враг, решивший стать если не другом, то партнером?

И всё чаще внутренние реакции фюрера начинали удивлять его самого. Они становились все более простыми и человеческими. Возможно, этому помогала и мысль о Еве. И он оказывался во власти эмоциональных впечатлений — таких важных для него в его последующих рационалистических действиях. Простота и сердечность русских влияли благотворно, и эти потоки природной простоты, окружавшие его здесь, размывали настороженность всей его предыдущей жизни. Взамен же приходило понимание необратимости поворота.

ГЛАВНЫМ же впечатлением и результатом был разговор со Сталиным. О делах они говорили всего раз, но этого раза хватило на всё… И фюрер теперь не жалел, что согласился вновь приехать в Москву.

С русской стороны переводил все тот же импозантный генерал Игнатьев — бывший граф, царский военный дипломат, а сейчас — высший офицер РККА… В уютном зальце на кунцевской даче сидели, кроме Сталина, Гитлера и переводчиков, лишь Молотов и Риббентроп.

— Господин Гитлер, — говорил Сталин, — Вячеслав Молотов в Берлине уклонился от прямого ответа на ваш прямой вопрос о том, вступим ли мы в войну с Англией в следующем году… Но я сразу отвечу вам: «Да!»

Гитлер к такому ответу был готов, но явственно вздрогнул.

А Сталин продолжал:

— Когда-то Ленин говорил, что мы американских капиталистов не тронем, лишь бы они нас не трогали… Но в Америке нас долгое время просто не замечали. И я не исключаю, что Североамериканские Штаты решились на наше признание в 1933 году в расчёте на то, что со временем мы станем их, как вы говорите, антинемецкой шпагой в Европе в дополнение к их уже традиционной британской шпаге…

— Тонкая мысль, — заметил фюрер.

— Так вот, ничего, как видите, у САСШ из этого не вышло… И они теперь сами спешно вооружаются. За год выпуск военной продукции в Америке вырос почти в девять раз. И растёт… Там огромное внимание уделяют авиации и флоту. В САСШ сейчас только сборочных авиазаводов более 70… И большая часть мировой добычи нефти приходится на англо-американские страны. Америка богата и могуча. И уже сейчас сильна в воздухе и на море…

В тишине загородного дома звучали лишь два голоса — глуховатый сталинский и хорошо поставленный, певческого класса баритон Игнатьева. Остальные напряженно и заинтересованно слушали, ловя каждое слово.

— Рузвельт утверждает, — говорил Сталин, — что все военные приготовления Америки направлены исключительно против стран «оси», против Адольфа Гитлера. При этом как бы в скобках подразумевается, что Россию в этот круг Запад не включает. Это — приманка для нас… Но мы понимаем, что, разгромив Германию… — Тут Гитлер недовольно шевельнулся, и Сталин успокоил его: — Я беру это лишь в качестве допущения… Так вот, после этого англосаксы обязательно ударят по нас… Даже если бы мы оказались их союзниками — я это тоже говорю лишь в качестве допущения, — как только бы мы помогли им разгромить вас, они тут же начали бы борьбу за уничтожение нас. Скажу прямо: они вас не любят, господин Гитлер, а нас — ненавидят. И уже очень давно…

Сталин умолк, обвел всех взглядом и закончил:

— Вот почему мы сейчас с вами и будем с вами до конца. То есть — до победы вначале в Европе, а затем — и в масштабах планеты…

После долгой паузы фюрер начал сам:

— Герр Сталин, герр Молотов! Я ошеломлен вашей откровенностью и рад вашей решимости. А ваше обещание открыто поддержать нас в сорок втором году меня окрыляет. Но, очевидно, у вас есть конкретные идеи и предложения, основанные на той принципиальной базе, которую изложил герр Сталин, не так ли?

— Так, — согласился Сталин. — И вот как мы всё это видим… Англия сильна на море. Америка — то же. Уже сейчас Америка имеет 15 линкоров, 7 авианосцев, 18 тяжелых крейсеров, 19 легких крейсеров, 168 эсминцев и более сотни подлодок, не считая сотен вспомогательных судов… Армада… Но…

Гитлер вскинул голову, а Сталин улыбнулся:

— Но эта всевозрастающая армада вынуждена рассматривать как операционную зону всю планету, а не только сферы активности стран «оси»… Янки уже сейчас грабят весь мир, и нигде в мире их не любят — кроме Англии, которая тоже грабит весь мир и которую тоже нигде не любят. И это в общем балансе сил — плюс нам… Но это плюс лишь в том случае, если мы будем выступать перед всем миром не как новые его хозяева, а как старшие союзники в борьбе против англосаксов и мировой, как вы говорите, плутократии…

Гитлер задумчиво слушал.

— Америка умеет работать. Но янки внутренне слабы даже у себя, потому что их богатство имеет не только трудовое происхождение, но и грабительское… И если мы будем постепенно сужать их базу внешней сырьевой эксплуатации, янки получат ряд внутренних проблем… Тем более что в Америке немало немцев и итальянцев… Но это всё — дело не сегодняшнего дня, а завтрашнего. Сегодняшняя проблема — Англия… Мы ещё не отмобилизованы и не готовы к наступательной войне. Мы её и не хотим, но рано или поздно выступить против англосаксов нас вынуждают сами англосаксы. Так что тут Россия и Германия — естественные союзники. Но вы уже отмобилизованы… Не без нашей помощи в Африке вы уже добились определённых успехов, а теперь можете вообще добиться решающего перелома и победы, но пока не в деле вторжения, а в деле решительного ослабления Англии в её уязвимых местах — на Востоке.

Фюрер молча кивнул в знак согласия, и вновь послышался глуховатый спокойный голос Сталина:

— Английский флот на Средиземном море силён, германский — слаб, а одному итальянскому побить англичан на море не под силу… Но с вашей воздушной поддержкой, это возможно. И особенно это реально, если вы, — тут Сталин взглянул фюреру в глаза, — займете Мальту и Гибралтар…