Карпатская рапсодия - Бела Иллеш

Однажды вечером, по инструкции жандармского фельдфебеля, Адам пошел туда, где, сидя вокруг костров, народ обсуждал мировые события. Поляк, до этого никогда не участвовавший в этих ночных собраниях, где рассказывались сказки, неохотно пошел к ночному костру, и люди встретили его тоже не очень дружелюбно. У костра все же нашлось место и для него.

С напряженным вниманием весь вечер прислушивался Адам к тому, что там говорилось. Но так как он не понимал как следует ни по-еврейски, ни по-русински, ни по-венгерски, то несколько перепутал слышанное у костра. Он доложил жандармскому фельдфебелю, что некий еврей, по имени Владимир Чаба, обходит все Карпаты в качестве коробейника и собирается бросить директора Кэбля в какую-то реку. Фельдфебеля не очень убедило это донесение Адама, но он все же, как полагается, переправил его Кеменешу. По приказу Кеменеша были тщательно проверены все еврейские коробейники по всему комитату. Но ни одного из них не звали ни Владимиром, ни Чабой. Таким образом, добытые Адамом сведения тоже к цели не привели.

По истечении четырех недель Кеменеш прекратил дознание. Арестанты были выпущены. Чтобы Хозелиц на всю жизнь запомнил марамарош-сигетскую полицию, перед тем как выпустить, на прощание ему выбили молотком три коренных зуба.

Директор Кэбль пролежал в постели два месяца. Наконец он выздоровел, но одно плечо у него стало немного ниже другого. Пока он хворал, завод тоже работал, как больной. Когда машины были в порядке — из лесу не прибывали бревна. Когда во дворе завода лежало много бревен — что-нибудь случалось с машинами. Завод не мог выполнить своих обязательств по отношению к строительным предприятиям и мебельным фабрикам и принужден был выплачивать большие неустойки.

Выздоровев, Кэбль сам предложил рабочим прислать к нему представителей для переговоров. Переговоры, которые со стороны рабочих вели Хозелиц и темнолицый Медьери, продолжались два дня. Директор сократил рабочий день до двенадцати часов. Заработную плату — как для заводских, так и для лесных рабочих — он повысил на двадцать пять крейцеров.

Об итогах пеметинских событий Кеменеш послал подробный доклад министру внутренних дел. В этом докладе начальник полиции разъяснил, что инициаторами и руководителями социалистического движения являются еврейские рабочие, у которых нет никаких патриотических чувств. Он высказал убеждение, что в интересах безопасности государства и общественного порядка необходимо порвать с филосемитской политикой и вместо нее держаться «умеренной, но все же определенно антисемитской».

Кеменеш еще работал над своим меморандумом, когда к пеметинским рабочим приехал гость. Гостя этого звали Якаб Розенблат. Его прислали в Пемете рабочие мезелаборцкой лесопилки с поручением: узнать секрет, каким образом добиться повышения заработной платы. Вместе с Розенблатом в Мезелаборц поехал Медьери и вернулся оттуда только через пять дней.

Спустя некоторое время после посещения Медьери Мезелаборца туда поехал Кеменеш — чтобы навести порядок.

Как пеметинцы, слушавшие в течение десятков лет одни и те же сказки, почти слепо копировали боевые методы сойвинцев, так и мезелаборцы, в свою очередь, подражали пеметинцам. Лесные жители долго цеплялись за эти примитивные методы, ни на йоту не отступая от испытанной, проторенной дороги. Когда много лет спустя борьба стала касаться совершенно иных вопросов, всегда находился какой-нибудь старый дровосек, который, качая головой, говорил о том, что «было большой ошибкой порвать с учением, принесенным нам Шенфельдом».

Старик Шенфельд стал такой же легендарной фигурой, как «Богатый немец».

Директор Кэбль отдал лесные работы в подряд мадам Шейнер. Мадам Шейнер родилась в Галиции, оттуда эмигрировала в Америку. Из Америки она вернулась в Галицию, а потом переехала в Пемете. Там она и жила, но деловые связи имела по всей Венгрии. Она часто ездила в Берегсас, в Кашшу, а иногда даже и в Будапешт.

Один из ее компаньонов, Фердинанд Севелла, часто приезжал в Пемете.

Насколько активной, боевой женщиной была мадам Шейнер, настолько же тихим и мирным человеком был ее муж, благочестивый Натан Шейнер. Всю свою жизнь, все свое время он посвящал изучению священных книг. Хотя он показывался очень редко, никуда не ходил и никого к себе не приглашал, его имя все же скоро стало известно всем. Его называли то мудрым, то святым человеком. Потом стали называть добрым. Потому что постепенно выяснилось, что он оказывал содействие всякому обращавшемуся к нему еврею. Содействие — мудрыми советами, а если нужно, то и реальной помощью.

Советы Шейнера носили большей частью религиозный характер. Бороться против всяких бед нужно молитвами, точным соблюдением законов еврейской религии. Пеметинские евреи потому живут в такой нищете, что они не соблюдают законов Писания. В субботу они работают. Кушают и пьют вместе с «нечистыми» русинами и венграми. Едят дичь.

Не одной только проповедью помогал Шейнер тем, кто к нему обращался. Если кто был в большой беде, он доставал для него взаймы деньги у мадам Шейнер, которая по просьбе мужа всегда была готова одолжить четыре-пять форинтов.

Слова мудрого, святого Шейнера оказали влияние. Нашлось несколько еврейских рабочих, которые по субботам перестали ходить на работу. А так как воскресная работа была запрещена нотариусом, эти евреи праздновали два дня в неделю. Другим результатом проповеди Шейнера было то, что некоторые из еврейских женщин отказались покупать у браконьеров дичь и даже не принимали ее в подарок. А так как на покупку другого мяса у них не было денег, эти евреи перестали есть мясо вообще. Отказывавшиеся кушать мясо, конечно, далеко обходили «нечистые» хижины русин и венгров.

Русины и венгры вначале только смеялись над этими «дурацкими евреями». Потом стали злиться на них и называли их уже не «дурацкими», а «вонючими евреями». И это враждебное отношение — очень медленно, но весьма настойчиво — стало распространяться и на тех евреев, которые не только не отказались от употребления дичи, но даже сами были активными браконьерами.

Приблизительно в одно время с Шейнерами в Пемете прибыли русинские студенты. Студенты эти носили вышитые украинские рубашки и длинные волосы и говорили совсем как попы. Их речи были направлены в первую очередь против евреев, которые, по их словам, являлись главной причиной нищеты русинского народа. Нередко они высказывались также и против венгерских господ.

Всюду, где только появлялись эти студенты, рано или поздно завязывались кровавые драки между русинскими, венгерскими и еврейскими рабочими.

В Пемете Михалко и Медьери до поры до времени сумели предупредить еврейские погромы. Но когда министр внутренних дел послал в Подкарпатский край правительственного эмиссара «для усмирения еврейских ростовщиков» — оказался бессильным и медвежатник.

В клубе

Ни истории Пемете, ни имени медвежатника я еще не знал, когда, после приключения в лесу, ко мне явился Иван Михалко и передал, что его отец просит меня прийти к нему. Если бы Иван сказал, что меня хочет видеть кузнец Михалко, я вряд ли стал бы особенно торопиться. Но когда я услышал, что его послал Михалко-медвежатник, я сразу же вскочил, хотя руки и ноги у меня еще здорово ныли. Слово «медвежатник» сразу исцелило меня.

— Геза, Геза! Ты забыл, что у тебя все болит!

— Ничего уже не болит, мама!

Не прошло и четверти часа, как я стоял лицом к лицу с медвежатником.

— Ну как, очень тебя медведь испугался?

Таким вопросом встретил меня огромного роста широкоплечий мужчина — Григори Михалко. Лицо Михалко было гладко выбрито, русые волосы свисали до плеч. Черты его лица были такими твердыми и резкими, что казалось, будто они вырезаны на дубе или высечены на камне. Но строгость этого лица смягчалась большими голубыми, как васильки, смеющимися глазами.

Медвежатник был обнажен до пояса. В руках он держал громадный молот. Этим молотом он указал мне место и, едва я сел, перестал обращать на меня внимание. В это время его старший сын, Алексей, как раз вытаскивал из огня железный шест. Один конец шеста он схватил обеими руками, обмотанными мокрым рваным мешком, другой конец положил на наковальню. Под ударами его молота из раскаленного железа вылетали тысячи искр. Мускулам Михалко мог бы позавидовать любой медведь.

Я сидел на пне. Ридом со мной — на пеньке пониже — сидел старик еврей. Он держался левой рукой за щеку и отчаянно кряхтел. Борода у него была как у апостола, а одежда — как у нищего.

— Долго еще придется ждать, Григори? — заговорил старый еврей.

— Принеси-ка кувшин воды, Иван! — крикнул Григори своему младшему сыну.

Кузнец-медвежатник вымыл руки мылом и вытер фартуком.

— Если ударишь меня ногой, я тебя убью, — обратился он к старому еврею. — Иван, возьми кувшин в руки и, если с ним будет обморок, вылей всю воду на шею. Раскрой рот, Ижак!