Тиран - Кристиан Камерон

Киний понял, что царь уже какое-то время говорит. И как будто ожидает ответа.

Киний махнул в сторону «загонов». За пределами акрополя и пестрой полоски вдоль реки, где жили крестьяне-синды и стояли склады греческих купцов, все остальное пространство оставалось пустым.

— Кто построил эти стены? — спросил Киний. — Они тянутся… стадиев на сорок.

— Вдвое больше, если считать и племенные загоны. — Царь гордо улыбнулся. — Это синды. Много лет назад, когда была угроза со стороны Дария, саки решили, что на случай войны нам необходимо безопасное место для всех стад, и синды согласились построить стены.

— Синды ваши крестьяне? — спросил Киний. В Ольвии были землевладельцы-синды, но были и синды-аристократы. Они здешние уроженцы, но успешно смешались с греками, и сейчас об их происхождении свидетельствуют только черные глаза и прямые черные волосы. Такие волосы у Эвмена; такие глаза у Кира, а у молодого Клио и то и другое.

Царь покачал головой.

— Синды любят землю. Саки любят небо. — Он пожал плечами. — Наши предания говорят, что, впервые придя сюда, мы презирали синдов. Мы уничтожили их войско и забрали их женщин. — Он посмотрел на Киния и приподнял бровь. — Все это кажется вполне возможным. Но синды отвечали нам по-своему. Они стреляли в наших людей из-за деревьев. Отравляли источники и убивали людей во сне. — Царь снова пожал плечами. — Так говорит предание. Я лично думаю, что умные саки с самого начала понимали, что без зерна, выращенного крестьянами-синдами, не будет ни золота, ни греческого вина. Разве это важно? Сейчас мы уже в сущности не два разных народа. Мы один народ с разными лицами. — Он перегнулся через деревянную ограду на стене и показал на толпу купцов, которые торговались у подножия стен из-за цен на зерно. — Иногда в деревне растет мальчик или девочка. Они живут на земле, но стремятся в небо, и однажды, когда мимо проезжает племя саков, мальчик или девочка приходят к вождю и говорят: «Возьмите меня с собой». А иногда всадник, старый или молодой, смотрит, как растет трава, и тоскует по земле, по чему-то прочному под ногами. Он приходит к вождю деревни и говорит: «Примите меня к себе». — Он повернулся к Кинию, восходящее солнце осветило его красивое лицо. — Я царь и над теми и над другими. Поэтому я люблю и землю и небо.

Ветер потеплел, трава зеленела ярче, но северный ветер все равно приносил холод, и Киний плотнее закутался в плащ. Он обвел взглядом всю стену с запада на восток, по течению реки. Афины и Пирей, Ольвия и Томис — все уместились бы за этими стенами, и еще осталось бы место. Но людей здесь не хватит, чтобы заселить даже небольшой греческий город.

— Загоны, — сказал он, словно напоминая себе.

— Когда племена собираются для праздника или войны, пастбищ здесь хватает по меньшей мере на месяц. Стены удерживают скот внутри, а разбойников снаружи. — Он улыбнулся. — Населения у нас больше, чем Афинах, если присчитать коз.

— Я вижу много купцов. — Сегодня Киний видел на равнинах дальше обычного. — И деревни на реке. А нам за две недели пути не попалась ни одна деревня.

Царь кивнул.

— Купцы не распространяются об этом. Это торговый секрет. Здесь растят зерно. Его хранят вон в тех амбарах. Весной и осенью баржи поднимаются по реке. Зачем рассказывать другим? — Он осмотрел стены. — Но это не тайна. Думаю, многие могли бы рассказать тебе.

Киний покачал головой.

— Я чувствую себя дураком. Думал, увижу одни шатры.

— Увидишь через месяц. Мы не живем здесь — только синды, купцы и горстка жрецов.

— Даже зимой не живете? — спросил Киний.

Царь кивнул.

— Я однажды зимовал здесь. Очень холодно. — Он посмотрел на север. — Предпочитаю проводить зиму на севере, среди деревьев.

Царь направился в сторону большого зала наверху акрополя, напротив храма. Большой зал представлял собой нечто вроде бревенчатого греческого мегарона, с очагом посередине. Огонь пылал в рост человека. Как только они вдвоем, отодвинув ковры, закрывавшие вход, вошли в зал, их сразу охватило тепло.

Эти ковры ошеломили своими красками, такие же чуждые, как бесконечное небо и море травы. Те два ковра, что закрывали вход, были сделаны из плотного многослойного войлока с разноцветными яркими фигурами людей, зверей и фантастических животных и геометрическим рисунком на белом поле. Стены покрывали огромные, тяжелые деревянные панели, украшенные изображениями грифонов и лошадей, больших рогатых оленей и охотящихся кошек. Пол покрыт толстым слоем ковров, таких, какие Киний видел в шатре Кам Бакки. Главенствующий цвет красный, и тепло кажется осязаемым.

Царь помахал Матраксу, который стоял у огня с Кам Баккой в великолепном наряде и Филоклом.

— Далеко ли эти деревья? Какие деревья? — спросил Киний. Он искал Страянку.

— В тысяче стадиев или больше. Сомневаюсь, что можно измерить расстояние. Деревья — это как другой мир. Синды говорят, когда-то мир был сплошным лесом. — Он пожал плечами. — Я видел море и видел деревья. И то и другое как иной мир.

— А почему зимуете там? — спросил Киний.

— Чем больше дров, тем больше костер, — ответил Сатракс с мальчишеским высокомерием, которое подавлял все утро. — Это совсем не сложно.

Киний подумал о стенах, амбарах и зерне.

— Вам не нужна Ольвия как основа прокорма войска, — сказал он.

Сатракс улыбнулся.

— Не помешает поднять цену. Мне принадлежит не все зерно. Но нет. Я солгал. Цари лгут, когда нужно. Мне не нужна Ольвия.

Киний улыбнулся в ответ, потом прищурился:

— Но у тебя есть то, из-за чего ты выступаешь против македонцев. Ты не хочешь потерять город. Вы ведь не можете просто раствориться в траве. — Он остановился, как будто его ударили. — Вы сражаетесь за своих земледельцев.

Они присоединились к кругу у огня. Саки были не особенно церемонны: царь приходил и уходил, как любой свободный человек, и уважение, с которым его встречали, было не больше и не меньше отношения к уважаемому полководцу в греческом войске. Женщина, возившаяся у костра, подала царю чашу с подогретым яблочным сидром. Он сел на груду ковров.

Пока Киний брал такую же чашу, царь ответил:

— И да и нет, Киний. Я все же могу раствориться в траве. Здесь нет построек из камня. Таков наш закон. Зоприон может все это сжечь — мы за три месяца построим все заново. Или переселимся. — Он показал на купцов у костра. — И если мы так решим, синды переселятся с нами.

Киний сел — без того изящества, с каким садились все саки.

Царь смотрел в огонь.

— Но я не хочу строить все заново. Не хочу прекращать торговлю. На самом деле я совсем не хочу этой войны. — Он вздохнул. — Но она не за горами, и я буду сражаться.

Киний пригубил сидр. Напиток ему нравился.

— Откуда это? — спросил он. — Яблони за два лета не вырастут.

Царь пожал плечами.

— У холода есть свои преимущества. Мы делаем сидр осенью и замораживаем его на всю зиму глыбами. — Он поманил остальных, тех, кого Киний привык называть «военным советом». А Кинию сказал: — Пей. Уже весна, и скоро весь сидр прокиснет.

Шурша шелками, рядом с Кинием села Кам Бакка. Киний и раньше видел шелк, но редко в таком изобилии и на всех. Одеяния у большинства саков были шелковые, пусть и рваные. Кам Бакка пришла в светло-желтом свободном одеянии в розовых цветах и свернувшихся драконах. Платье было так великолепно, что Киний, сам того не желая, все время на него посматривал.

— Мы спорим уже много дней, — сказала Кам Бакка. — Матракс говорит, что вы готовы. Расскажи нам, что ты задумал.

Киний медлил, держа чашу с сидром у губ.

Кам Бакка спокойно смотрела на него — рассеянно, почти сонно.

— У тебя есть план, Киний из Афин. У царя есть войско, но пока нет плана. — Она кивнула. — Получается прекрасное сочетание, словно мужчина, — она улыбнулась, — и женщина. — Взгляд шаманки упал на Страянку, которая, тоже в шелковом одеянии, присоединилась к кружку у огня, потом вернулся к Кинию. Кам Бакка положила руку на руку Киния и сказала: — Ты должен прийти ко мне в шатер. Увидеть дерево.

Киний вежливо кивнул, не собираясь снова попасть к ней в руки. Последние два сна о дереве оставили в его сознании след, колеи, в которые то и дело попадали колеса его мыслей и по которым эти мысли двигались так часто и так непредсказуемо.

Словно угадав, о чем он думает, Кам Бакка наклонилась к нему, так что он ощутил ароматы и смоляной запах ее волшебства.

— Без дерева ты никогда не завоюешь ее, — сказала она.

На Страянке темно-синий халат от шеи до щиколоток, а под ним ярко-красные штаны. Сегодня она больше походила на женщину — если учесть, что гречанки так не одевались, — чем когда-либо. Киния это смущало. И отвлекало.

Два дня он ожесточенно спорил с ней по вопросам войны. Ни одна греческая женщина не могла бы перечить ему, не приказывала бы замолчать, когда он советовал проявить осторожность. Конечно, подумал он с болью в сердце, ни одна гречанка просто не может присутствовать на военном совете.