Ленька-гимназист - Виктор Коллингвуд

— Семь штук, в обойме. Больше не было.

— Хватит, — кивнул Свиридов, пряча револьвер во внутренний карман своей куртки. — Ему много и не надо… Спасибо, Ленька. Ты… ты настоящий товарищ.

Он помолчал, потом уже тише добавил:

— Теперь иди домой. И забудь про это. Никому ни слова. Будто и не было ничего. Так надо.

— Я понимаю, Иван Евграфович.

— Иди. Будь осторожен!

Я вышел из его дома, чувствуя странную пустоту внутри. Я сделал то, что считал нужным. Передал оружие обреченному человеку, чтобы дать ему шанс умереть достойно. Правильно ли я поступил? Не знаю. Но что сделано — то сделано.

Я вернулся домой поздно, когда уже совсем стемнело. Улицы были тихи и пустынны, лишь изредка где-то вдалеке слышался пьяный хор, под вторящий ему лай собак нестройно распевавший казачью песню. Чувствовалась огромная усталость — и физическая, от всей этой беготни и напряжения, и моральная, от пережитого страха.

Дома горела лампа. Отец сидел за столом на кухне, хмурый, осунувшийся. Он вернулся с завода поздно, и вид у него был неважный. Мать уже спала, Вера и Яшка тоже сопели в своих койках.

— Где был? — спросил отец глухо, не поднимая головы от стакана с холодным чаем.

— Да так… гулял… — неопределенно ответил я, садясь напротив.

— Гулял… — повторил он с горечью. — Гуляй, пока гуляется! А вот у нас на заводе дела — хуже некуда.

Он поднял на меня усталые глаза.

— Администрация совсем заела. Деникинцы требуют с них бронепоезда. Не один, а сразу несколько! Да чтоб лучше, чем у красных! Ну, главуправляющий Пионтковский и зам его Шехтер и наобещали им. А из чего его строить-то? Стали подходящей нет почти. Все запасы красные вывезли или на тот первый поезд ушло. А та броня, что я тогда придумал… ну, ты помнишь, с прослойкой… так для нее тоже материалов не хватает. Ни рессорной стали нет, ни кокса, ни цемента, ни-че-го нет! Завтра вот снова собирают совещание, будут решать, что делать. Головой бьёмся, а толку…

Отец замолчал, тяжело вздохнул. Он явно ожидал от меня какой-то подсказки, как тогда, когда я «придумал» идею с многослойной броней. Он уже привык видеть во мне не просто сына, а какого-то невесть откуда взявшегося советчика, способного находить нестандартные решения. Но сейчас я промолчал.

«Нет, бать, извини, — подумал я про себя. — Одно дело — помочь красным, которые хоть как-то против бандитов стояли и которых я, по своему „послезнанию“, считал будущей силой. И совсем другое — помогать этим… белым… строить оружие против своих же. Нет уж. Хватит. Пусть сами выкручиваются».

Кажется, я увидел разочарование в глазах отца, но продолжал молчать.

— Не знаю, бать, — сказал я наконец тихо. — Тут я тебе не советчик. Сам видишь, времена какие… Может, и не надо им помогать слишком сильно? Переждать надо…

Отец посмотрел на меня долго, потом кивнул, словно поняв что-то.

— Переждать… Может, ты и прав, сынок. Переждать, пережить…

На следующий день по Каменскому пронеслась новая весть, затмившая даже разговоры о приезде Деникина и предстоящих реквизициях. Ночью в здании комендатуры, где содержался арестованный Арсеничев, раздались выстрелы. Председатель ревкома, когда его привели на очередной допрос, открыл пальбу из невесть откуда появившегося у него браунинга. Он пристрелил допрашивавшего его офицера, двух казаков из конвоя, вырвался на свободу, прыгнув в окно на кусты сирени, и только здесь был застрелен часовыми, стоявшими у ворот комендатуры.

Город гудел, как растревоженный улей. Одни шептались с восхищением — вот, мол, настоящий революционный комиссар, не сдался живым! Другие — с ужасом и злорадством. Белая контрразведка рвала и метала. Как оружие попало к арестованному? Кто передал? Начались повальные обыски у тех, кто был хоть как-то связан с Арсеничевым или подозревался в сочувствии красным. Несколько человек были арестованы по подозрению в пособничестве. Атмосфера страха снова сгустилась.

Я слушал эти разговоры, стараясь не выдать своего волнения. Сердце колотилось при мысли о том, насколько близко я подошел к краю пропасти. Но одновременно я чувствовал и какое-то мрачное удовлетворение. Арсеничев ушел непобежденным, не выдав никого под пытками. И мой браунинг сослужил ему последнюю службу.

«Хорошо, что я никому про него не рассказывал, — думал я, возвращаясь домой с базара, где слухи передавались из уст в уста. — Ни Костику, ни Гнатке… Никому. Меньше знают — крепче спят. И я целее буду».

Это был еще один жестокий урок этой войны: молчание — золото, а доверие — опасная роскошь. Я снова был один со своими тайнами, со своим знанием будущего и со своим страшным опытом прошлого. И эта ноша становилась все тяжелее. Но другого пути у меня не было: нужно было выворачиваться, выживать, и ждать своего часа. Часа, когда я смогу не просто наблюдать за событиями, но и влиять на них. Часа, когда Ленька Брежнев, мальчишка из Каменского, сможет, наконец, развернуть свою игру.

Прошло несколько дней. Страсти, вызванные дерзкой смертью Арсеничева и последующей облавой контрразведки, понемногу улеглись. Обыски стали реже, аресты прекратились — то ли не нашли никого, то ли решили пока не будоражить город сверх меры. Жизнь, как вода сквозь пальцы, утекала в привычное русло страха, слухов и бытовых забот. Отец по-прежнему ходил на завод, мрачный и молчаливый, и возвращался поздно, пахнущий металлом и безысходностью. Я старался не лезть к нему с расспросами, понимая, что работа на белых не приносила ему удовольствия, но молчание по поводу бронепоезда, кажется, проложило между нами какую-то незаметную трещину.

Я слонялся по городу, встречался с Костиком и Гнаткой на нашем «пляже», боролся, гонял тряпичный мяч, играл в городки и лапту, в расшибалочку и даже в карты, но мысли мои постоянно возвращались к заводу, к отцу, и к этим самым бронеплатформам, которые он строил теперь для врага.

«Ну что, Леонид Ильич, будущий Генеральный секретарь ЦК КПСС, — думал я, размышляя душными бессонными ночами. — Батька-то твой — тю-тю! Работает на белых… Строит им бронепоезда. А что потом? Красные ведь вернутся, это неизбежно, как восход солнца. И что тогда? Кто будет разбираться, по своей воле он работал или под принуждением? „Служил у белых“. Это же клеймо на всю жизнь! И как вы, извините, собираетесь в этаких условиях делать партийную карьеру? Тут в живых бы остаться! Ведь впереди 1937 год! Пришьют тебе бдительные