Сообразительный мистер Ридер. Воскрешение отца Брауна (сборник) - Честертон Гилберт Кийт

Несчастный Арнольд Эйлмер, несомненно, спал наверху, где, скорее всего, и проводил все свое время. Он спускается вниз в халате и проходит через дверь с красным стеклом. В конце коридора он видит черное пятно на фоне дневного света – врага своего семейства. Он видит высокого бородатого человека в широкополой шляпе и просторном развевающемся черном плаще. Это последнее, что он видит в этом мире. Стрейк набрасывается на него, душит или бьет ножом (пока не будет проведено дознание, нельзя говорить наверняка). Потом Стрейк, который стоит в узком коридоре между вешалкой и старым буфетом и с триумфом взирает на последнего поверженного врага, слышит нечто неожиданное: он слышит шаги в гостиной. Это я вошел в дом через застекленную дверь.

С поистине удивительным проворством он не только преображается внешне, но и принимает дьявольски хитрое решение, принимает на ходу. Он снимает свою черную шляпу и плащ и надевает халат убитого. Потом он делает нечто отвратительное, по крайней мере мне это показалось более отвратительным, чем все его другие поступки. Он вешает труп на крючок, как какое-нибудь старое пальто, надевает на него свой плащ (видит при этом, что плащ слишком длинный и опускается намного ниже ступней убитого), голову его накрывает своей шляпой. Это единственный способ спрятать тело в коротком коридоре с запертой дверью, но он поистине гениален. Я сам прошел один раз мимо вешалки и ничего не заподозрил. Думаю, я теперь до конца дней буду вспоминать об этом с содроганием.

Он мог этим и ограничиться, но я ведь мог в любую минуту обнаружить мертвое тело, а висящий на вешалке труп это, так сказать, не тот предмет, который можно оставить без объяснений. Поэтому ему приходится идти дальше и предпринять следующий, еще более отчаянный шаг: он сам должен «обнаружить» его и объяснить его появление.

И тогда странный и поразительно изворотливый разум Стрейка порождает историю с подменой. Он решает поменяться ролями. Сам он уже принял облик Арнольда Эйлмера, почему бы теперь его мертвому врагу не стать Джоном Стрейком? Видно, что-то во всей этой катавасии увлекло нездоровый разум этого страшного человека. Это было нечто вроде жуткого бала-маскарада, в котором двое смертных врагов переодеваются друг в друга. Только на том балу исполнялся танец смерти и один из танцоров был уже мертв. Поэтому я считаю, что произошедшее захватило его и сейчас он вспоминает об этом с улыбкой.

Отец Браун задумался, рассеянно глядя перед собой большими серыми глазами, которые, когда он не щурился, были единственной примечательной чертой его лица. Он продолжил говорить просто и серьезно:

– Все от Бога. И более всего – разум, воображение и другие великие дары, которыми наделен человек. Они сами по себе являются великим чудом, и мы не имеем права забывать об их происхождении, даже когда они извращены. Этому человеку с извращенным разумом был дан огромный и благородный талант – талант сочинять и рассказывать. Он был великим сочинителем, но употребил свой талант для целей злых и корыстных: он лгал людям вместо того, чтобы честно преподносить им плоды выдумки. Началось все с обмана старшего Эйлмера, которого он оплел хитроумнейшими сетями лжи. Хотя вполне может быть, что вначале это было всего лишь забавой, выдумками ребенка, который совершенно искренне рассказывает, что собственными глазами видел короля Англии или короля эльфов. Страсть к этому крепчала в нем по мере того, как укоренялся в нем порок, питающий все остальные пороки, – гордыня. Он преисполнялся все большего самодовольства, сочиняя все новые и новые замысловатые истории и тонко развивая их. Об этом и говорил младший из Эйлмеров, когда упомянул, что Стрейк околдовывал отца, и это было правдой. Все это чем-то походило на то, как Шахерезада околдовывала своими рассказами царя в арабских сказках. И до последней минуты он испытывал гордость поэта, и его преисполняло ложное по своей природе, но бездонное мужество великого лжеца. Если ему угрожала опасность, он просто рассказывал новые сказки Шахерезады. И сегодня он почувствовал опасность в полной мере.

И все же я уверен, что этот случай, о чем я уже говорил, захватил его как своего рода сказка, а не просто как преступление. Он задался целью вывернуть наизнанку истину: выдать мертвеца за живого человека, а живого представить мертвецом. Он уже переоделся в халат Эйлмера, теперь ему было нужно облачиться в тело и душу Эйлмера. Он увидел труп так, как если бы это его собственное тело лежало бездыханным на снегу. Потом разложил его упавшей наземь хищной птицей и не только облачил в свой черный костюм для полетов, но и вплел в свою страшную сказку о летающем вампире, которого можно поразить только серебряной пулей. Я не знаю, что именно, то ли серебро, блестевшее на старинном буфете, то ли снег, засиявший на улице, навеяли его артистичной натуре мысли о белой магии и о светлом металле, который используют против колдунов. Неважно, каковы были причины, он повел себя одновременно как поэт и как очень практичный человек. Положив тело на снег, он тем самым закончил преображение и перемену ролями. Дальше, пустив в ход все свое воображение, он попытался представить Стрейка неким чудовищем, чем-то парящим в небе, этакой быстрокрылой гарпией со смертоносными когтями, чтобы объяснить, почему на снегу не осталось ни отпечатков его ног, ни других следов. Одна его гениальная выдумка приводит меня в восхищение. Когда на его пути встало, казалось бы, неразрешимое противоречие, он с мастерством настоящего художника сумел обернуть его в свою пользу, объяснив, что слишком большой плащ на трупе доказывает, что он не ходил по земле как обычный человек. Говоря это, он буквально впился в меня глазами, и что-то подсказало мне, что в этот миг он пытался внушить мне чудовищный блеф.

Доктор Бойн задумчиво подвигал бровями.

– Вы к этому времени уже знали правду? – спросил он. – Для меня все вопросы, имеющие отношение к понятию личности, – темная вода. Я даже не могу понять, что было бы более удивительно: если бы вы догадались обо всем быстро или, наоборот, медленно. Мне интересно, когда у вас зародилось подозрение и когда оно переросло в уверенность?

– Думаю, что подозревать я начал, когда позвонил вам, – ответил его друг. – И причиной стал красный отсвет от двери на ковре, который то разгорался, то темнел. Он выглядел, как кровавое пятно, которое проявляется, взывая к мщению. Почему оно изменялось подобным образом? Я видел, что солнце не показывалось из-за туч, следовательно, причина этому могла быть одна: это открылась и закрылась вторая дверь, ведущая в сад. Но, если бы он тогда вышел и увидел своего врага, он тогда же и поднял бы тревогу, но заваруха началась позже. Я почувствовал, что он зачем-то выходил из дома… что-то готовил. Но что касается того, когда у меня появилась уверенность, – это другой вопрос. Сомнения отпали у меня в конце, когда он попытался загипнотизировать меня, подчинить своей воле, используя черную магию глаз и колдовство слов. Этот фокус он, несомненно, не раз испробовал на старшем Эйлмере. Но важно было не только то, как он говорил со мной, но и то, о чем он говорил. Он говорил о религии и философии.

– Боюсь, что я – реалист, – грубовато усмехнулся доктор. – Вопросы религии и философии меня не особенно привлекают.

– Вы не станете реалистом до тех пор, пока они не начнут вас привлекать, – возразил отец Браун. – Послушайте, доктор, вы ведь меня прекрасно знаете, и вам известно, что я не ханжа. Вам также известно, что я знаю: в каждой религии есть всякое, есть дурные люди в хороших религиях, и есть хорошие люди в религиях дурных. Но есть одна вещь, простая вещь, которую я познал и усвоил на своем опыте, как учатся животные или познается вкус хорошего вина. Мне почти не встречались философствующие преступники, которые не философствовали бы о востоке, о перевоплощении и о реинкарнации, о колесе судьбы и о змéе, кусающем себя за хвост. Я из жизни знаю, что на слугах змея этого лежит проклятие: они обречены ползать на чреве своем и есть прах[49], и еще не было такого злодея или распутника, который не сумел бы поддержать разговор о подобного рода духовности. В истинном религиозном смысле, все это, возможно, понимается иначе, но в нашем мире это превратилось в религию мошенников, и я понял, что передо мной мошенник.