Невеста - Ольга Вечная

переступив порог номера, почувствовала себя опустошенной. Мальчишки мои — не из тех, кто умеет сидеть тихо. Я не сторонница сладкого без повода, но пришлось капитулировать и выдать им леденцы на палочке. Иначе — ни паспортного контроля, ни взлета, ни посадки мы бы просто не пережили.

Потом еще пришлось сделать крюк и забрать Киру, которую перевозили в машине. Безумный день.

— Можно я никогда больше не буду путешествовать? — ворчу Давиду, пока он втаскивает в комнату уставших, но не сдающихся детей.

Почему во всех сериалах малыши сидят смирно и улыбаются? Как их заставили быть тихими и всем довольными?!

Давид усаживает близнецов на диван, расплачивается с консьержем. Я наливаю аките волы, скидываю кроссовки, опускаюсь на корточки и начинаю разувать Ромку. Он что-то лепечет, отталкивает мою руку, но я на автомате.

— Кушать, мыться и Спа-а-ать, — тяну. — Сладко и много!

Давид смеется:

— Еще только половина третьего.

— Лучше помоги мне.

Я чувствую, как раздражение поднимается к горлу. Первая мысль — душ, и я тут же устремляюсь туда, прячусь, как в бункер. Горячая вода долго льется по спине, но напряжение уходит не сразу.

А когда я все же возвращаюсь к семье, застываю в дверях:

Тихо.

Дети действительно притихли! Сидят, слушают своего папу.

Он вполголоса смеется:

— Что, еще разок? Мама наша там не растет случайно?.. Ладно, у нее была фора. Ром, ты же знаешь, я не помню мамины считалки, это она у нас профи и главная по образованию.

Детишки тянут ему ладони, и мое сердце сжимается от умиления.

— Хотите еще? Уверены? Хорошо, давайте пробовать. Ага, как же там… Твоя ладошка — это… м-м… щит. За ней кто хочешь — тот сидит. Тут птичка села, а тут… жук? А тут… разбился молоток вдруг! — стучит им по ладошкам.

Пацаны хохочут, аж визжат, и я тоже улыбаюсь. Он продолжает:

— Теперь ты, Ярик. Твоя ладошка — как авто. На ней проехал… бегемот. Всё нормально, жив остался! Бегемот образованный, у него были права. Твоя ладошка — как… батон!.. — Укусить бы — да нельзя, закон! — подхватываю, входя в комнату.

Они втроем на диване. Я опускаюсь рядом, делаю вид, что вот-вот укушу чьи-то пальчики. Смех детей становится громче и меня окончательно отпускает. Какое счастье, Господи, какое счастье!

— Как ты это сделал? — шепчу. — Я в восхищении. Они же… тихие!

— Мы переработали вашу считалку. Добавили огня, вертолетов и взрывов

— И бегемотов. Круто. Я так не умею.

— Присаживайся.

— Если я присяду — то уже не встану. Серьезно. Если ты собирался показать мне весь мир — я отказываюсь. По крайней мере, пока они не подрастут! — шлёпаюсь рядом, откидываюсь назад.

— Пока что я собирался показать тебе два дома в Тоскане. Нам нужно где-то остановиться, подумать.

— А где ты планировал жить раньше? До того, как решил познакомиться с мальчиками.

— Частично в Карелии, частично где-то в Европе. Мне здесь не по себе, все чужое.

— А теперь?

— Теперь мне есть с кем говорить на русском, и есть чем заниматься.

Я прикладываюсь к его плечу, утыкаюсь носом:

— Отель в Карелии обязательно продавать? Там такие красивые виды на северное сияние.

— Зачем он нам, если ты больше не путешествуешь?

Прыскаю.

— Точно. Ни за что!

— Нам нужно тихое, незаметное место. Без лишних глаз. Просто жить. И заниматься своим.

— Звучит как идеальный план.

***

Остаток вечера я провожу в его мягкой рубашке — она достаточно длинная, чтобы чувствовать себя защищённой. А еще тепло от ткани будто бы держит в целости. На прогулку с детьми и Кирой не нахожу в себе сил переодеться, лишь дополняю образ леггинсами и кроссовками.

Впятером мы долго дышим свежим воздухом. Кира, немного ошалев от происходящего, носится как угорелая. Новая местность, чужие запахи. Медведица никогда не выезжала настолько далеко от дома. Но она бодрится: рядом ее Адам, а значит, со всем можно справиться.

Дети стараются не отставать от акиты и так сильно выматываются, что после ванны и ужина заваливаются спать в обнимку, обмякшие и сладкие.

Пока Давид говорит по телефону, я успеваю умыться, но так и не могу себя заставить расстаться с его теплой рубашкой.

Когда он заходит в спальную, я сижу на кровати, и массирую икры кремом.

Останавливается в дверях, прислоняется плечом к косяку.

— Что? — спрашиваю я, не поднимая глаз. Знаю, что смотрит. — Ты разве не устала? — Его голос ниже обычного, мягкий, как кашемир. — Почему не спишь?

Кончики пальцев начинают покалывать.

— Вообще-то я не устаю от тебя.

Не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы начать уставать. Он усмехается, закрывает за собой дверь. Не торопится. Мы много занимались любовью в эту поездку. Бешено, рвано, до дрожи. Но сейчас всё иначе.

Он прикасается взглядом, прежде чем коснуться телом. Будто заставляет себя терпеть, и я захлебываюсь его предвкушением. Замираю в ожидании. Я заканчиваю с кремом, поджимаю ноги. Лампа отбрасывает мягкий свет на белые простыни. Давид проходит мимо, снимает рубашку, вешает на спинку стула.

Молчит. Я — тоже. Между нами натяжение — не как струна, а как густой воздух, которым тяжело дышать.

— Ты нарочно так села? — спрашивает. Я киваю:

— Чтобы ты увидел. Он приближается, и его лицо оказывается совсем рядом. — Я всегда тебя вижу, — произносит в мою шею, туда, где тонкая кожа, по которой прокатывается вибрация.

Сначала Давид прижимает губы к ключице, будто здоровается. Потом к плечу. Затем — ниже. Всё это через ткань рубашки, которую медленно расстёгивает одной рукой. Второй обхватывает меня за талию — намеренно крепко, и я ахаю от неожиданности.

Вздрагиваю, когда обводит языком линию между грудями, но не касается сосков. Дыхание учащается.

— Дава… Быстрее. — Потерпи.

Накрывает ладонями бёдра, притягивает к себе и позволяет сесть сверху. Мгновение — и мы смотрим друг другу в глаза.

Я скольжу по нему сначала медленно. Настолько медленно, что сама схожу с ума от мучительно ласки. Он не двигается — позволяет всё. Как будто любуется. Выжидает.

Мы словно только сейчас начинаем верить, что не исчезнем друг у друга. Что можно не хватать жадно, а чувствовать по сантиметрам.

Удовольствие почти болезненное. И только когда я начинаю дрожать от внутреннего жара, Дава берёт подбородок рукой и фиксирует. Целует в губы. Глубоко. Жадно. Он просто целует, а я сгораю. Ускоряюсь мгновенно до максимума. Теряюсь. Хочу его. Обнимаю крепче. Влюбляюсь снова. Хочу. Еще. Каждое движение — признание. Каждый его вздох — отклик по моей коже.

Когда я теряю темп, он перехватывает. Поворачивает. Прижимает к матрасу.