Сильные. Книга вторая. Черное сердце - Генри Олди

— Нюргххх… — захрипела старуха.

Хрип разодрал ей глотку, превратился в кашель:

— Нюргххх… Нюргхх!..

— Я не Нюргун. Я Юрюн.

— Нюргххх…

— Юрюн, брат Нюргуна. Младший.

— Нюргхх!

— Вас зовут Бёгё-Люкэн. Меня зовут Юрюн Уолан.

Я старался говорить кратко и просто, чтобы до нее дошло. Так я объяснялся с Зайчиком, когда парень боотурился не по делу. Так я беседовал с Уотом. Надежный способ сработал: шумно, раздувая ноздри, нянюшка втянула носом воздух, оскалилась в неприятной улыбке.

— Нюргун! — у старухи прорезался голос. — Мальчик мой…

И страстным шепотом:

— Кх-кх-кх… Кормилец!

— Это лишнее, няня.

— Кх-кхлубящиеся их языки! Подавай мне за то, что качала тебя!

— Не меня. Моего брата, и то недолго.

— Качала! — такая колыбельная разбудила бы и мертвого. — Хоть с голоду подыхала сама, а не покидала тебя!..

Нет, не втолковать. Она и в первый раз меня за Нюргуна приняла. А теперь от меня братом, небось, куда сильней пахнет. Если б она смогла усохнуть как следует… Где там! Наверняка все эти годы ящерицей пробегала — как иначе еду добывать? Разучилась, с ума напрочь сдвинулась…

Бочком-бочком, не сводя с меня настороженного взгляда, нянюшка подобралась к разделанной туше. Наугад ткнула левой рукой, насадила на когти кусок мяса. Я видел: ей не терпится вцепиться в добычу, но она медлила.

— Не покидала тебя! — крикнула Бёгё-Люкэн. — Нет, не покидала!

Из мутного глаза старухи выкатилась одинокая слеза. Блеснула в лунном свете и сгинула в путанице морщин на щеке. Кажется, няня не просто повторила слова колыбельной. Я вспомнил паучий колодец, тень, мелькнувшую наверху, трупы частично съеденных паучих…

— Спасибо, нянюшка. Учуяла, да? Прибежала? Из колодца вытащить не могла, зато с паучихами разделалась, верно? Заодно и поела.

Бёгё-Люкэн моргнула раз, другой.

— Башка худа, совсем беда, — вздохнула она.

И с голодным урчанием впилась зубами в свежатину. Багровый сок измазал старушечье лицо, потек на подбородок, по шее. Мясо исчезало с поразительной быстротой. Разделавшись с первым куском, старуха тут же ухватила второй. Пожалуй, она способна была сожрать кабана, прежде чем я расседлал бы коня. Будь Бёгё-Люкэн ящерицей, меня бы вряд ли затошнило. А человек не должен так есть; особенно человек-женщина.

Я отвернулся. Чавканье прекратилось.

— Бай-бай, боотуром вырастай!Отращивай побыстрейЖелезные крючья когтей!С восходом солнца вставай…

— Отращиваю, — криво ухмыльнулся я. — Вот!

И показал нянюшке когти на правой руке.

— Кровожадная сила, грозная мощь! — оскалилась счастливая Бёгё-Люкэн. — Кормилец! Кормилец!

С неожиданной прытью она метнулась ко мне. Упала на колени, схватила за руки, начала целовать, вернее, лизать.

— Ах ты, злыдня!

Визг и вихрь обрушились без паузы, одновременно. Визг острогой вонзился в уши, вихрь отшвырнул старуху прочь, вывернул наизнанку, превратил в ящерицу. Бешеный клубок покатился по двору. Шипение, хрип, рык. Две твари, захлебываясь яростью, сцепились в неверном свете луны. Высверк клыков, мерцающие полукружья когтей; бичи дымных хвостов. Две обитательницы Нижнего мира, Чамчай и Бёгё-Люкэн, две женщины — моя невеста и та, что считала себя моей няней — дрались из-за Юрюна Уолана.

Обе спасали меня, как могли.

2

Рассказ Айталын Куо, Красоты Неописуемой, младшей дочери Сиэр-тойона и Нуралдин-хотун, о дураках мертвых и живых

— Дурак! Дурак!

— Бить жена! Учить жена!

— Пусти!!!

— Сортол смертный бой жена учить!

Снег валит. Земля дрожит. Лежу, плачу. Горько-горько плачу. Сортол кричит. Вот-вот ударит.

— Ай-яй-яй! Беда, однако!

Кричит, да. Не бьет, нет. И с меня слез.

Нет, не слез. Сняли.

— Пусти Сортол! Сортол боотур!

Боюсь голову поднять. Краем глаза вижу: висит Сортол. Ноги болтаются. Дальше не вижу, боюсь. Висит — уже хорошо. Висит и грозит:

— Бойся Сортол! Бохсоголлой-боотур! Сын Ардяман-Дярдяман!

А над тунгусом, из снежной заверти:

— Не люблю.

И хрясть Сортолом оземь!

Честное слово, упади он на меня — пришиб бы насмерть. А так тоже насмерть, только он один. Лежим рядышком, словно муж с женой. Тунгус голову вывернул, изо рта кровь струйкой. В снегу дорожку протопила, красненькую. Затылок расколот, наружу мягкое лезет.

— Нюргунчик!

Да что я вам рассказываю? А то вы сразу не поняли!

— Живой!

Взлетаю на ноги. Бросаюсь вороному под копыта:

— Ты почему спал, дурак?! Я тебя будила-будила…

И умолкаю. Хотите, верьте, хотите, нет — умолкаю. Язык к зубам примерз. Думаете, от холода? Нет такого холода, чтобы мой язык приморозить. Просто жуткий он, Нюргун. Черный, страшный. Не боотур — лес после пожара. Вот-вот или убьет, или умрет. Как он Сортолом хрясь, а? Без разговоров, а? Он и раньше-то без разговоров, все больше помалкивал. Но чтобы сразу хрясь и насмерть…

— Давай, — говорит.

Хоп, и я уже в седле, впереди него. Впереди — это хорошо. Спиной прижалась: он, родной, прежний. Тепло, как летом от солнышка. И пусть глаза не видят, каков он теперь. И Сортола пусть глаза не видят. Еще распла̀чусь невпопад! Кто бы раньше мне сказал, что я старикана-тунгуса, бахвала и похитителя, жалеть стану — в рожу бы наплевала…

— Домой, — говорит. — Не бойся.

И еще раз, словно я дура набитая:

— Домой едем.

— Стойте!

Я так и обмерла. Думала, Сортол кричит. Сейчас встанет, дохлятина, протянет руки-крюки… А что? У кого отец шаман? Ардяман-Дярдяман?! Ударил в бубен: доом-эрэ-доом! Поднял сыночка: ешь врагов! Грызи, кусай!

— Уважаемый Нюргун! Уважаемая Айталын!

Нет, не Сортол. С чего бы тунгусу нас уважать?

— Подождите!

Мне сперва орел примерещился. Из метели выпал, крылья раскинул. Вот-вот когтищами вцепится! А как ближе подобрался, вижу: орел? гусь дикий! От стаи отбился, пропадает. На ногах еле держится. Наверное, издалека бежал, в буран-вьюгу…

— Вы помните меня?

Нюргун над моей бедной головушкой:

— Да.

Тут и я вспомнила:

— Баранчай!

Безрукавка на голое тело. Ровдужные штаны. Сапоги из лосиной шкуры. Кто другой бы уже в ледышку превратился! А он стоит, только шатается. И по телу где вмятины, а где и раны. Первый раз в жизни вижу, чтобы вмятины! Юрюн, помню, в сердцах медную миску о порог шваркнул — тоже вмятины остались…