Прохоровское побоище. Штрафбат против эсэсовцев (сборник) - Роман Кожухаров

Гвоздев не оплошал. Он, едва сдерживая волнение, шагал за спинами товарищей в прогалины, которые посветлели, то ли от трассирующих пуль, то ли от не желавшего гаснуть «фонаря». Они шли прямо на оглушительные звуки боя, от приближения к которым в груди Демьяна подымалась уже знакомая смесь страха и какого-то приподнятого волнения. То ли сердце стучит, то ли все громче и громче бьет пулемет.

Пульсирующая, гулкая, горячая волна поднялась внутри, отодвинув в сторону все остальное: боль в ноге, досаду, что не успел начать консервную банку, и в то же время довольство своей готовностью, когда началось, и тем, что он сообразил все-таки сначала перемотать портянку и обуть ботинок.

Добавился какой-то новый, непонятный звук. Как будто просочился сверху, из светлеющего сквозь черные стволы воздуха, набухшего беспорядочным треском стрельбы. Фьють, фьють… Только когда Демьяну на лицо упал сверху сук, он сообразил, что это свистят пули. Они пролетали высоко над головой, то и дело срезая, словно бритвой, с черных деревьев ветки.

Началось, неужели началось?.. Внезапно странный шелест возник исподтишка высоко над головой и рванул шагах в тридцати, озарив черный лес огненной вспышкой. Вот и ответ. Зашелестело сильнее, будто голые деревья, по какому-то дьявольскому волшебству, разом вдруг обрели густые лиственные кроны и зашумели под порывами сильного ветра.

Мины ложились позади, с каждым разрывом подступая все ближе, ударяя в спины нескончаемой чередой разрывов. Срезанные сучья и ветки, сломанные стволы с треском падали вниз, как будто за взводом гнался по пятам взбешенный великан, намереваясь настичь беглецов и разорвать каждого в клочья.

– По площадям бьют, гады… – со знанием дела констатировал голос Потапыча. – Батарея, не меньше.

Во время раздачи пищи замкомвзвода успел сообщить Потапову, что батальон прямо на марше разделился поротно, и их рота уже с час двигалась в отдельном порядке, и что якобы ее усилили двумя расчетами из пулеметного взвода и «пэтээровцами». Каково им там в хвосте, вместе с замыкающим третьим взводом лейтенанта Дударева?

Взвод перешел на бег. Впереди идущие забрали сильно вправо. Демьян на бегу вынул изо рта недожеванный, позабытый в суматохе сухарь и машинально сунул его в подсумок, прямо к промасленным пачкам патронов.

XVIII

Трескотня выстрелов и свист пуль не стихали, а разрывы мин позади становились все глуше, словно догонявший сумасшедший застрял в лесном буреломе. Заросшая рощицей ложбина начала принимать чуть вверх, а потом вдруг кончилась, вместе с деревьями и полумглой. В лицо, в уши, в глаза вдруг шарахнуло целым валом грохочущих звуков, с такой неожиданной силой, что Демьян зажмурился и вжал голову в плечи, едва не упав на колени.

Оттолкнувшись от земли ладонью и запрокинув винтовку опять на плечо, он огляделся. Остальные тоже кто пригнулся, кто припал на колени, а кто вжался в землю, сбитый неожиданно сильным порывом огневого шума, яростно накатывавшим со стороны окутанного мутным сумраком пространства. Мглистая муть, застившая обзор, не давала вглядеться вдаль, но все равно необъяснимо ощущалось, что впереди открытая местность, скорее всего поле, до краев, будто огромный водоем, наполненное смертью и страхом.

Воспоминание из далекого детства вдруг само властно всплыло в сознании растерянно озиравшегося Демьяна, когда он с родителями и знакомыми с папиной работы и их женами пошли на водохранилище, а погода вдруг испортилась, набежали тучи и поднялся ветер, и все спрятались от ветра под высоким берегом, а отец повел его показать воду, и, когда они поднялись на обрыв, пронизывающий влажный порыв вдруг ударил мальчику в лицо и чуть не сбил его с ног. Он бы и упал, если бы не сильная отцовская рука. Тогда, при виде бескрайней волжской стихии, укрощенной человеческой мыслью, его охватил невыразимый восторг. Вот отец говорил, что она укрощена, а каждое лето в водохранилище тонули и взрослые и дети, вот и Лешка Синявин, что учился на класс старше и жил в соседнем дворе. И когда маленький Дема увидел своими глазами бескрайнее, беспокойное море воды, до смерти проглотившее Лешку, он почувствовал, что укротить эту стихию невозможно.

Все это промелькнуло в ошпаренном мозгу Гвоздева за доли секунды, оставив след – то, засевшее глубоко внутри, детское ощущение восторженного ужаса перед чем-то необъятно необоримым, неумолимо надвигающимся.

Оглядевшись по сторонам, Гвоздев сделал, как остальные: залег, развернувшись в сторону поля. Его взмокшее лицо ощутило струи холодного предутреннего воздуха, потянувшего со стороны немцев. Они сдвинули и привели в движение висевшую впереди мглу, стали рвать и разбрасывать в стороны куски и ошметки мутно-серой ночной завесы. Поле стало проступать все явственнее, будто приоткрывалось поднимавшимся все выше кверху, грязно-серым пододеяльником сумерек. Поле было покрыто такой же грязно-серой простыней, в складках бугорков и овражков.

Они едва просматривались до дальнего непроглядного забора безлистых деревьев, то и дело озаряясь грохочущими пунктирами белых и красных трассеров. Били со стороны противостоящей посадки.

Поначалу, когда они только поднялись на гребень ложбины, Демьяну показалось, что враг стреляет по ним почти в упор. Винтовочную и автоматную стрельбу то и дело перекрывали пулеметные очереди, работая или по очереди, или перехлестывая друг друга. Отсюда еще слышнее стал змеиный шелест минометного обстрела. Как будто тысячи гадов ползут по ссохшейся земле, елозят и скребутся своей мерзкой металлической кожей. Самого стрелявшего врага видно не было, и от этого навалившийся грохот и свист звучал еще страшнее и обреченнее.

– Потапов!.. Где Потапов?! – донеслось справа.

Согнувшись в три погибели, но легко и быстро, пружинистым бегом, к ним приближался ординарец взводного Степанков.

– Левее давайте!.. Черт… И вперед! Вперед, от опушки отодвинуться! – с руганью кричал он, помогая себе отчаянным взмахом свободной руки. – Где Потапов? Потапыч!.. Уф!.. Едрен аккордеон!.. Левее берите, вы ж прямо на головы Пилипчуку прете! Впереди уже второе отделение давно окапывается!

XIX

Его звонкий голос гармониста и запевалы перекрикивал стрельбу и грохот мин, уже не боясь демаскировки. Добравшись до Потапова, Степанков, с покрытым крупными бисеринами пота, но довольным лицом обессиленно утер лоб и заломил шапку-ушанку на затылок. Во взводе его звали попросту Степа.

Этот заводной парень, будучи посыльным к ротному, помимо свежих приказов от капитана Телятьева и вестей из штаба батальона, казалось, таскал в своем «сидоре» целый кладезь бодрости хорошего настроения, причем запас этот был настолько неисчерпаемый, что хватало его с лихвой на всех. Вот и сейчас, отмахав на пузе под плотным вражеским огнем, он не выказывал ни малейшего смущения по данному поводу.

– Фу ты, ну ты!.. Бьют куда ни попадя. Не пристрелялись еще, гады… Попатыч, приказ Кондратыча: берете оборону вон до той глиняной шишки… Окапываемся…

Он махнул рукой влево в сторону выступавшего вдали, перед опушкой, глинистого бугорка.

– У меня людей нет перекрыть до твоей шишки… – немного торопливее обычного, громко ответил Потапыч. Было видно, что и его обстановка взяла в оборот.

– У меня девять человек в отделении, а тут все триста метров!.. – докричал Потапов. – Не по уставу получается… И зачем нам вперед? Тут, на гребне, лучше окопаться!..

– Я с тобой про устав спорить не буду, Потапыч, – дружелюбно ответил Степанков. – Тут, я думаю, все насчет устава грамотные. А вот шишка моя тут вообще ни при чем…

Сказав это, он осклабился, обнажив ряд маленьких желтых зубов. Потапов, не удержавшись, хмыкнул.

– Мы с первым взводом – переднюю линию создаем. По Смижевскому бьют. Слышите?.. Его разведка на проволоку с банками напоролась. В темноте не разглядишь ни черта… Вот немец за них и ухватился… Они – справа. Мы здесь… А на гребне – взвод Дударева и приданные нам пулеметчики. Второй эшелон. Ротный так позицию раскладывал. В любом случае, уточнишь у Коптюка. Кондратыч к себе всех командиров отделений требует… Похоже, с ходу в бой влезаем…

Потапов прокричал сгрудившимся вокруг него бойцам, чтобы расползались вперед и влево, занимая позиции на расстоянии тридцати шагов друг от друга, и сразу окапывались. Командир отделения пополз по следам Степанкова, а «переменники» перебежками бросились занимать обозначенную линию обороны.

XX

У первых зацепиться за рубеж почти получилось. Степа оказался отчасти прав: немцы действительно еще не засекли появившуюся на опушке группу штрафников из взвода Коптюка. Но не по безалаберности. Все их внимание было приковано к правому флангу. Оттуда кто-то уже пытался вести робкий ответный огонь. Теперь стало понятно, что это, скорее всего, бойцы лейтенанта Смижевского, принявшие на себя первый удар.