Черный Баламут. Трилогия - Олди Генри Лайон

Новости, дурные или очень дурные, задерживались. Регент хотел первым допросить злополучного вестника, еще до того, как в зале соберутся главные сановники державы — но лекари строго-настрого запретили врываться в Покои Отдохновения, где они приводили в чувство единственного свидетеля.

Иначе может случиться так, что спрашивать захотят многие, а отвечать будет некому!

Вот ведь какое странное дело: лекарское умение ковыряться в смертной плоти всегда считалось занятием низким, недостойным высших варн! Кое-кто из брахманов-законников даже путал целителей с цирюльниками — предлагая зачислить их скопом в чандалы-неприкасаемые, строго оговорив, когда и в каких случаях не возбраняется прибегать к их услугам!

Идеи высокоумных брахманов в свое время поступили на рассмотрение еще к царю Пратипе, деду Грозного, — но Пратипа тогда скорбел животом и встал на сторону лекарей.

Так и остались шудрами.

Мало-помалу зал стал наполняться людьми с одинаково заспанными физиономиями. Одного из престарелых советников принесли в паланкине, а в сам зал старца пришлось втаскивать на носилках — им оказался тот самый брахман, что участвовал в знаменитом сватовстве, в последние годы ноги отказывались служить изношенному телу. Хастинапурская знать, подобно рядовым горожанам, отвыкла от тревог и теперь внимательно следила за выражениями лиц регента и вдовствующей царицы.

Что скажут? Не подадут ли знак?!

Тем паче что до официального возведения на престол царевича Читры оставалось меньше недели.

На ступеньках у трона вертелась мартышка в ярком головном платке, игнорируя опасную близость тигров-альбиносов. К старости Кали стала втрое сварливей, шерсть ее местами поседела, местами вылезала пучками, обнажая бледно-розовую кожу, — и многие всерьез поговаривали, что в обезьянке и впрямь сидит частица Темной, богини злой судьбы. Дескать, Грозный приручил злосчастье, и потому держава в последние годы процветает! Да и сам регент обласкан небесами! Не жизнь, а сплошное везение…

Эти разговоры бродили по Хастинапуру, от общественных бань до ремесленных кварталов, и сами себе удивлялись.

Если жизнь похожа на сказку, то почему сам Грозный менее всего похож на баловня судьбы?

…Наконец резные створки дверей в конце зала распахнулись, впуская вестника.

И плечистый слуга опустил колотушку на медный гонг, заставив медь произнести священный звук «Ом-м-м!», начало начал, вдох рождения и выдох гибели.

Вошел вестник сам, своими ногами, хотя его изрядно пошатывало, и на обветренном лице воина застыла изумленная гримаса. Так бывает, когда человек внезапно оглохнет и никак не может привыкнуть, что мир остался ярким, но перестал быть звонким.

Выйдя на середину, он упал на колени и схватился обеими руками за горло, словно хотел помешать словам вырваться наружу.

— Беда, Грозный! — хрипло прозвучало и эхом раскатилось под сводами. — Беда!

Гангея сразу узнал гонца. Им был Кичака, верный крепыш Кичака: дослужившись за это время до чина сотника, он был приставлен к царевичу лично сыном Ганги. Тот, кто осмелился вопреки приказу тайно охранять самого Гангею, теперь не позволял пылинке упасть на доверенного ему наследника, став тенью гордого юноши — и вот…

Беда! Беда, Грозный!

— Что произошло? — спросил Гангея во всеуслышание.

Он уже понимал, что произошло, сердце с самого начала подсказывало ему правду, но правда должна была прозвучать в присутствии всех.

Глухой Кичака явно не услыхал вопроса, но понял его смысл.

— Мы спускались к побережью Хиранваты, — громко начал сотник, собираясь с духом. — Сиятельный царевич Читра, бык Закона, и мои люди… Мы отстали, Грозный! Отстали! Боги, за что?! Почему жизнь иногда зависит от резвости коней?! Почему?!

Боги молчали, вместе с людьми ожидая продолжения рассказа.

И смотрел в пол регент, втайне морщась от крика Кичаки и машинально поглаживая старую обезьянку, тезку злой судьбы, — словно ему единственному ни к чему были слова, чтобы увидеть внутренним взором трагедию на берегу прозрачной Хиранваты-Златоструйки…

Это была потрясающая лань. Огненно-золотая, с точеными ножками, она неслась по лесу вспышкой шалого пламени и время от времени косилась назад влажно-смоляным глазом. Царская добыча! Ну и пусть колючие ветки злобно хлещут по лицу, а конь вытягивается в струну, отдавая бешеной скачке последние силы! Вперед, через пни и колдобины, вихрем одолевая прогалины и чуть ли не кубарем скатываясь по косогорам, вперед и только вперед!..

Свита безнадежно отстала, и царевич Читра был втайне рад этому. Надоели! То опасно, это недостойно, спать на земле чревато ста болезнями, сражаться надо тупым оружием во избежание… Фазаньи души! Небось брату Грозному боятся указывать, глотка пересыхает от страха, а ему, Читре-Блестящему, будущему герою, который на одной колеснице станет завоевывать вражьи крепости, — ему-то каждый мозгляк норовит напомнить о младости и отсутствии опыта!

«Дудки! Эта лань — моя и только моя!»

Царевич уже плохо отличал явь от блажи, сгоряча ему казалось, что впереди сломя голову мчится не лань, лесная красавица, а юная апсара из Обители Тридцати Трех. Рыжеволосая дева из легиона небесных соблазнительниц, что мимоходом прерывали покаяние наисуровейших аскетов, шипы с колючками давно уже изорвали в клочья и без того скудное одеяние, обнажив стройное тело, соблазн мужей, — и испуг волнующе смешивался с призывом, когда апсара вскрикивала на бегу.

«Читра-а-а! — эхом звенело меж стволами деревьев, и мягкие молоточки грохотали в сознании будущего раджи Хастинапура. — Читрасена-а-а-а!..»

До сих пор так звала его только мама. Читрасена, Блестящий Воитель — разгоряченный воинской наукой или скачками, он стеснялся проявлений материнской любви, выскальзывая из объятий и спеша убежать к сверстникам, но ночами царевичу снилось это имя.

И день триумфа, когда Блестящим Воителем его назовет сам Гангея Грозный.

Сводный брат, заменивший отца, которого царевич почти не помнил, ужас недругов и живая легенда Города Слона, образец для подражания.

— Читрасена-а-а!..

Лес кончился сразу, рывком, обвалом рухнув вниз, к песчаному берегу, по-детски закричал конь, вороной скакун, ломая ноги на крутизне, — но юный Читра вовремя успел откатиться в сторону, выскользнув из-под туши несчастного жеребца.

Спустя мгновение царевич уже несся по склону, вздымая вокруг себя тучи песка и оглашая берег победным кличем. Чудо совершалось у него на глазах, чудо из чудес, а значит, нужно было верить и брать, пока судьба милосердна! Вожделенная добыча оказалась совсем рядом, руки сами собой сомкнулись вокруг тонкостанной апсары, рыжий дождь хлынул со всех сторон, обдав свежестью и страстью, а губы уже искали, впивались в алую мякоть боязливо раскрывшегося бутона…

— Читрасена! На помощь!

Смерч подхватил возбужденного охотника, вознеся на миг к самому небу, и почти сразу земля больно ударила в спину. Когда глаза вновь обрели способность видеть, взору Читры представилась ужасная картина: красавица апсара, его трепетная лань, вовсю обнималась с каким-то рослым нахалом, а тот утирал слезы с женских щек, шепча на ухо апсаре всякую дребедень. Будь царевич поспокойней, он бы не преминул заметить, что апсара облачена в роскошные одежды, не изведавшие ласки шипов, а кудри женщины на поверку оказались не золотыми или рыжими, а светло-русыми, ничем больше не напоминая прежний сверкающий дождь.

Кроме того, от ближней излучины доносилось пение и разудалые выкрики, а это уже и вовсе ни в какие ворота не лезло! Может ли подобное чудо совершаться в присутствии толпы ротозеев?

Но женщина только что звала его, Читрасену, на помощь! Да или нет?!

Наглец-незнакомец оторвался от красавицы и шагнул к поверженному царевичу, утирая рот тыльной стороной ладони. Густые брови гневно сошлись на тонкой переносице, и Читра понял: настало время действовать! Извернувшись, он метнул в ненавистное лицо горсть песка и от самой земли бросился врагу в колени, оплетая их руками. Рывок — и вор, который осмелился посягнуть на чужую добычу, катится по берегу, а в руке царевича мокрым листом блестит чужой кинжал. Увы, успех был недолгим. Противник даже не стал подниматься: тело его само взлетело в воздух, точно сухой лист от порыва ветра, и едва Читра попытался достать врага клинком, как вновь оказался в объятиях уже знакомого смерча.