В огне повенчанные - Иван Георгиевич Лазутин

– Молодцы! Батарейцы все как на подбор. Правда, нервничают без курева. Но вечером курево будет.

До ближайшей опушки леса, где располагался блиндаж начальника артиллерии дивизии, добирались траншеей. Солнце уже село, и над приднепровской долиной, изрезанной окопами, рвами и ходами сообщения, опутанной колючей проволокой и десятками километров телефонных проводов, опускалась тихая, полная тревог и неожиданностей сентябрьская ночь.

Семизвездный ковш Большой Медведицы неподвижно висел в темном небе, как бы безмолвно владычествуя над мириадами рассыпанных звезд, одни из которых трепетно мигали, другие слабо мерцающими точками еле обозначались в бездонных глубинах Вселенной.

До командного пункта Веригина ехали извилистой дорогой на газике начальника боепитания. Шофер, низкорослый светлоглазый крепыш с протяжным говорком волжанина, знал дорогу настолько хорошо, что машину вел с выключенными фарами, да так отчаянно-лихо, что Воронов не удержался от предостережения:

– Видал лихачей, но таких!.. Тебя, случайно, не сова родила? Как ты ухитряешься видеть дорогу в этих темных джунглях?

Луна, вынырнувшая из-за рваного облака, светлым отблеском легла на улыбающееся лицо шофера.

– Мать меня родила, товарищ генерал. Анастасия Лукинична Ромашкина, – быстро нашелся шофер и, почти не снижая скорости, круто повернул газик влево.

– Сам-то с Волги, поди? – спросил Воронов, прикуривая папиросу.

– Так точно, товарищ генерал, из-под Камышина! Из села Нижняя Добринка… Слыхали про такое? – проокал молодой волжанин и, улучив момент, когда командующий сделает очередную затяжку папиросой и на лицо его упадет отсвет от слабенького огонька, резко обернулся назад, чтобы рассмотреть лицо генерала.

– Нижняя Добринка, говоришь? – словно припоминая что-то, проговорил Воронов. – Как же, слыхал… Говорят, в вашем селе растут самые большие в мире арбузы. Это правда?

Воронов явно пошутил. Зато шоферу слова генерала показались совсем не шуткой. Резко повернувшись в сторону командующего, он с искренним, почти полудетским восторгом воскликнул:

– Так точно, товарищ командующий!.. Видали кинофильм «Вратарь»?

– А как же? Кто же его не видел? – как с равным продолжал беседу Воронов.

– Наши добринские арбузы кидал вратарь республики Антон Кандидов! По всей Волге не нашли таких, как у нас, в Нижней Добринке.

Уж так видно устроены некоторые люди: любят похвастаться своим селом, своей лошадью, которой равных нет, силушкой неуемной, дружбой со знатным человеком… В пылу соперничества и спора иногда даже недостаток могут возвести в доблесть. Неделю назад Воронов случайно оказался свидетелем солдатского спора. Была уже полночь, когда командующий, промочив ноги, решил зайти во взводную землянку, чтобы переобуться. Стараясь не разбудить уставших за день бойцов, он вместе с командиром полка тихонько, незаметно зашел в темный – хоть глаз коли – блиндаж, присел у входа на ящик из-под патронов и, не замеченный никем, принялся перематывать портянки.

В блиндаже стоял спертый дух махорочного перегара, перемешанный с запахом солдатского пота, прелью портянок и земляной сыростью. Прислушиваясь к разговору, Воронов понял, что спорят двое: москвич и ростовчанин.

Москвич вчистую забивал ростовчанина тем, что у них, ростовчан, нет не только Кремля, стадиона «Динамо», «Стереокино», – у них нет даже Большого театра… Даже крематория – и того нет… Ростовчанин слушал-слушал москвича, а потом вдруг неожиданно воскликнул:

– Стоп, москаль!.. Сделай передых! Хватит трепаться!.. Что нет у нас в Ростове крематория и Третьяковской галереи – это не смертельно. Обходимся и без них. И то, что абсолютный чемпион страны по боксу Николай Королев живет в Москве – этим тоже никого не удивишь. Ему там с руки жить. У нас в Ростове его бы наша братва давно нокаутировала. – Сделав глубокую затяжку самосадом, ростовчанин по наступившей в землянке тишине понял, что бойцы, затаив, дыхание, ждут, каким же главным козырем покроет он козырь разбитного москвича. Судя по наступательному тону ростовчанина, этот козырь, как все ожидали, должен решить спор. Так показалось и генералу. – Ты мне вот что скажи, фрайер с Арбата: в каком городе родился и провел свои детские годы Васька Шплинт?

– Что-о?.. – по-московски протяжно, с пренебрежением прозвучал голос москвича, лица которого ни командующий, ни командир полка не видели.

– Я тебя спрашиваю, в каком городе родился и жил Васька Шплинт?! Да, да… Васька Шплинт, гроза Колымы и Магадана!.. Два убийства, семнадцать вскрытых сейфов, девять ограблений госбанков и сберкасс!.. Пятнадцать судимостей!.. Два раза получал вышку, но сквозил мимо по амнистии!.. Общая судимость – сто семь лет!.. Все одесские воры перед ним ходили на цырлах! А в шестерках у него бегали и, я уверен, сейчас бегают москвичи! Если, конечно, он жив.

С трудом Воронов сдержал приступ неудержимого смеха: уж так врать, так врать!.. По притихшим бойцам и по кое-где тускло светящимся в темноте блиндажа самокруткам командующий понял, что последний козырь ростовчанина побил все козыри москвича. И чтоб не дать растерявшемуся москвичу перестроиться и повести спор в своем, выгодном для него направлении, ростовчанин тоном старшего, в котором звучали нотки великодушия и снисходительности победителя, громко, так, чтоб все слышали, сказал:

– Вот так-то, Москва!.. А ты говоришь: крематорий, цирк-шапито, «Динамо», Королев… Все это старо как мир!.. А сейчас – спать, братва! Потрепались, и хватит. Завтра с утра за кирки и лопаты. Нужно кончать запасную позицию. А то, если фриц долбанет по основной, тогда бежать некуда…

Воронов перевернул портянки, в темноте дернул за рукав командира полка, и они вышли из блиндажа, услышав вдогонку чей-то окрик:

– Кого это там уже понесло?! Закрой полог!..

Этот недавний солдатский спор, свидетелем которого ему пришлось быть совершенно случайно, Воронов вспомнил, сидя в захлестанном грязью газике рядом с шофером-волжанином, лицо которого при упоминании Волги осветилось сиянием мягкой белозубой улыбки, бросавшейся в глаза даже при слабых лунных бликах.

Командиры, сопровождавшие Воронова, устроились на ночлег кто где: порученец – в штабном блиндаже, интендант отправился к начпроду дивизии, артиллериста и саперов взял к себе в землянку начальник связи…

С Вороновым остались только адъютант и ординарец, который доложил, что машина командующего уже на KП и что шофер будет спать в машине.

– Не замерзнет? Ночь-то холодная. Ожидаются заморозки.

– У него полушубок и ватник, товарищ генерал. А потом…

– Что потом?

– Вы уже две ночи не спите из-за его храпа. Как трактор ЧТЗ на посевной…

– Будь по-вашему. – Командующий махнул рукой и направился следом за Веригиным в отвод, который вел к глубокой траншее, упирающейся в блиндаж командного пункта. Словно вспомнив что-то, Воронов вдруг резко остановился. – Шофер ужинал?

– По нормам армейских богатырей, товарищ генерал, – весело ответил молоденький ординарец, в котором кипели удаль и прирожденный неунывающий нрав.

– А ты?

– Москвичи еще со времен Юрия Долгорукого считались самыми хлебосольными, товарищ генерал.

Когда Воронов и Веригин вымыли руки и сели