Ледяное сердце - Людмила Семенова

— Это ты о чем? — удивился Илья. Но вдруг он почувствовал сильную резь в ухе, сопровождающуюся странным звуком: словно прямо над этим ухом кто-то со всей силы надавил ногой на рыхлый снег. Прежде подобный зимний хруст казался ему приятным и умиротворяющим, но сейчас, на фоне недавнего полусна в машине, стало не по себе.

— Эй, Велхо, ты что? — встревожилась Накки.

— Слушай, сам не знаю, но в машине, перед тем, как я проснулся, у меня какие-то дурацкие кошмары были. Да еще эта чертова монета на выставке…

— А что тебе виделось в этих кошмарах?

— То-то и оно, что ничего не виделось, — усмехнулся Илья, но затем призадумался и добавил: — Холод.

— Что же, это можно понять, — шутливо ответила Накки, кивнув на стоящую на подоконнике миниатюрную елочку с золотыми шариками. Но по ее лицу он видел, что она всерьез обеспокоена, и вероятно, не первый день.

И когда они вышли из пекарни, его подозрения укрепились. Что-то странное висело в воздухе, который становился все более плотным и колючим, будто снежная глыба. Вдруг Илья представил, как он пытается вырыть в ней пробоину, сдирая в кровь пальцы и ногти, и почти физически ощутил эту боль.

— Посмотри туда, Велхо, — задумчиво промолвила Накки, показав в сторону озера Сестрорецкий Разлив. Илья пригляделся и увидел над оледеневшей гладью клубы белого пара. Словно огромное дымящееся зеркало, озеро дремало среди притихших берегов и черных деревьев, которые совсем недавно шелестели изумрудной листвой над безмятежным песчаным пляжем. Пар завивался в воздухе причудливыми узорами, и Илье невольно казалось, что это мечутся души утопленников — хмельных, заигравшихся, провалившихся под лед и детей, оставшихся без присмотра. И природа была единственным проводником, который мог донести до мира и близких их жалобы и предостережения.

Неожиданно с вокзала донесся гул прибывающей электрички, такой живой и знакомый с детства, и на мгновение страхи Ильи и даже минувшая жуткая ночь показались ему не более чем очередным мороком.

— Ну что думаешь делать дальше? — тихо спросила водяница.

— Для начала ехать домой к сыну и приводить себя в порядок, — улыбнулся Илья и провел по щеке, потрогав колючую золотистую щетину. — Что-то я с насыщенными буднями это дело подзапустил, так у меня скоро борода начнет расти.

— По мне, ты по-всякому будешь хорош, — заметила Накки, тоже с улыбкой, от которой у него почти просветлело на душе. Что плохого могло таиться здесь, на родной земле, которую он вроде бы знал наизусть — и каждую гранитную скалу, и каждый листочек клевера? И весь ее природный цикл был близок и понятен ему не хуже, чем биение собственного сердца. Снова наступает утро, восходит солнце, выпадает первый снег, в городе пахнет выпечкой, бензином и морем, — разве может во всем этом что-то нарушиться?

Латиф не так представлял себе переезд в новое жилище, но иного выхода не оставалось: зима вступила в свои права и для жены пришлось срочно искать квартиру с отоплением. Он присмотрел ее в спальном районе, недалеко от неказистого, но всегда заполненного хостела — там постоянно крутились сомнительные компании, и Латиф решил, что всегда найдет пропитание. Квартира состояла из крохотной кухни с крашеными стенами и фанерной мебелью, совмещенного санузла, спальни и микроскопической прихожей. Но зато в здании топили на совесть, и Латиф мог не волноваться за жизнь Гелены.

После того вечера, когда он выложил ей свою тайну, им долго не удавалось поговорить и решить, как жить дальше. Девушка молчала допоздна, потом улеглась в одежде под одеяло, и едва Латиф попытался что-то сказать, прошипела:

— Не трогай меня! Не смей!

Ее глаза сверкнули таким тревожным огоньком, что он решил временно отступить и переждать бурю — сел в машину, долго ездил по опустевшим промзонам, где удавалось немного расслабиться, почувствовать себя в родной стихии. Потом его сморил сон: отдых все-таки был необходим даже духам, и домой Латиф вернулся только под утро.

А на следующий день Гелена заболела. То металась в бреду, горячая как печка, вцеплялась ногтями в простыню и стонала, то надолго проваливалась в тяжелый сон. Латиф насмотрелся на разные человеческие хвори и мог ручаться, что дело тут не в простуде. Казалось, будто кто-то перекрыл их энергетический канал и вместо живительной энергии стал вливать медленный яд. И никакого снадобья у него не было, кроме остатков собственной силы.

Латиф не привык видеть жену такой: ее красота и свежесть подпитывали его собственное ощущение мужской силы и чувственности, которое в последнее время изрядно потускнело. Теперь ее вялый, бледный и неухоженный вид бил по больному, напоминал, что он и сам утратил былую неотразимость, — на днях Латиф нашел у себя первые седые волосы, а старение у демонов накатывало быстро.

Поэтому он со злым упорством принялся лечить ее — поил зеленым чаем по рецептам своей родины, сдабривая его лимоном, мятой, вербеной и тайными специями, иногда заставлял проглотить пару ложек меда и молока. Латифу казалось, что так он отгонит старость и упадок, которые уже скреблись в его двери маленькими злыми крысами. Порой в голове царил какой-то чудовищный хаос и больше всего хотелось исчезнуть, зависнуть тенью где-то в междумирье, оторваться от уставшей оболочки и бесполезного рассудка. Но именно теперь он и не мог себе позволить подобной роскоши. Ему уже доводилось когда-то делиться с ведьмами собственной энергией, но тогда, в молодости, подобные «инвестиции» давались несравненно легче. Теперь же казалось, что крупицы силы запросто можно перебрать руками, как остатки сахара или соли в банке.

Когда жар у Гелены немного спадал и ей вроде становилось лучше, Латиф ложился рядом и думал о каких-то странных вещах, доселе почти его не заботивших.

«А как это — жить так долго?» — расспрашивали его все посвященные в тайну, и в их глазах плескалось благоговейное изумление, в то время как сам демон искренне не знал что ответить. Будто ему было с чем сравнивать! Люди же не думают постоянно о том, что живут дольше бабочки-однодневки, так и он считал, что ему повезло родиться тем, кто есть, но никогда на этом особенно не заморачивался. А люди, если присмотреться, сами не замечали, что даже в отпущенный им срок умещалось много интересного, потому что вечно ныли и ковырялись в себе.

И теперь для него самого громадный мир схлопнулся до размеров их с Геленой убежища — пока она в таком состоянии, не могло быть и речи о новых авантюрах, заказах и развлечениях, которые незаметно подменили для них всю эмоциональную палитру