Охота Полуночника - Ричард Зимлер

— Но что стало с Богомолом, когда он отдал все силы? Он умер?

Глаза африканца радостно засияли.

— Нет, Джон, он не умер. Потому что луна, оплакивавшая его, пролила на него свои слезы из нежного света, он слизал их со своих губ и выздоровел. Он проглотил частичку вечной луны, и потому больше никогда не болел.

Полуночник подмигнул, давая знать, что рассказ его окончен, и с довольным видом задымил трубкой.

— Но что ты хотел этим сказать? — спросил я.

Он поцеловал меня в лоб.

— Чем бы Богомол и я ни занимались в далекой пустыне, это не помешает нам прийти к тебе и выкрасть для тебя любое сокровище, если оно понадобится тебе.

За три дня до отъезда отца и Полуночника в Англию на рассвете меня разбудил странный шум. Сначала я подумал, что это скулит Фанни. Накинув на плечи одеяло, я спустился в гостиную. Там, у погасшего камина, согнувшись в своем кресле, судорожно рыдал отец. Я попятился назад, чтобы не смущать его, но он позвал меня.

Свеча осветила его глаза, такие несчастные, будто он только что получил какое-то ужасное известие. Может быть, умерла тетя Фиона, — подумал я.

Ища моей руки, он потянулся ко мне, и я бросился в его объятия. Его горе было безграничным.

— Папа, что случилось? — спросил я.

— Это все сон, — прошептал он. — Я был один в пустом доме. Ни тепла… Ни света… Твоя мать умерла, а тебя не было — я не знал, где ты. Я был совсем один в темноте. И остался бы там навсегда.

— Я здесь, — сказал я, обхватив его за плечи, — и я тебя не брошу.

Вытирая глаза, он ответил:

— Ты очень добрый. И теперь со мной все будет хорошо. Это был просто кошмар. Иди спать. Извини, что напугал тебя.

— Я провожу тебя в твою комнату. Позволь мне помочь тебе. Ведь ты помогал мне, когда я был маленьким мальчиком.

— Нет, нет. Я лучше останусь здесь. Не хочу будить твою мать.

— Тогда я останусь с тобой.

— Да, посиди со мной. Приятно чувствовать, что ты рядом.

Он прикрыл дрожащие веки, и его дыхание стало спокойнее. Он потрепал меня по волосам и начал нашептывать сказку об эльфе, влюбившемся в русалку, но вскоре уснул, так и не закончив ее. Дрожа от холода, я подождал, пока не убедился, что он крепко спит, а потом поднялся наверх. И мне казалось, что я попал в какой-то чужой мир, где плакал мой отец, обреченный на вечное одиночество.

Мы никогда больше не говорили об этом кошмаре.

В день отъезда я проводил отца и Полуночника до пристани. Мама была слишком расстроена, и не пошла с нами, оставшись в своей комнате.

В голубом небе сияло солнце, освещая новый мост через реку, соединивший Порту на северном берегу с Вила-Новада-Гайа на южном.

— Город растет, — сказал папа. — Совсем как мой сын.

Он ласково улыбнулся мне, и мы обнялись, как мне кажется, в последний раз ощущая себя настоящими и верными друзьями. Он велел мне во всем слушаться мать, потому что, хотя я и выше ее на несколько дюймов, но по здравому смыслу и интуиции еще сильно уступаю ей.

Он обещал вернуться к Рождеству.

Потом я горячо обнял Полуночника; он широко улыбнулся и сказал, что по возвращении расскажет мне о том, как Богомол женил Сернобыка на птице Медовнице. Вероятно, этим он намекнул на возникший у меня интерес к девушкам.

— Иди не спеша, — предостерег он меня, и мы расцеловались в обе щеки.

— Ты тоже, — ответил я.

Мы махали друг другу, даже когда они зашли на палубу. Мы с Полуночником кричали друг другу разные глупости про Фанни, лишь бы сдержать более глубокие чувства. Потом, когда корабль начал поднимать якорь, мы запели нашу любимую песню «Туман с росой»:

Я, холостяк, живу одинИ торгую в лавке сукном.За красоткой я ухаживать сталИ ошибся в жизни в этом одном.Я ухаживал все лето за ней,И ухаживал зимой,И много-много разЯ обнимал ее,Закрывая от тумана с росой.

До сих пор помню, как пел эту песенку с Полуночником на пристани… После этого ни разу я не исполнял ее, пока не родились мои дочери. И даже тогда всякий раз я слышал, как африканец подпевает мне.

Пока они находились в Англии, я пытался сблизиться с Марией Анжеликой, но мне постоянно мешала бдительность ее дьявольски зоркой матери. Однажды, заметив меня под балконом, она крикнула:

— Даже и не думай, что я позволю такой грязи как ты, ухаживать за моей дочерью.

От удивления я онемел. Придя в уныние, я подумал, что лучше мне подождать с новыми попытками, пока не вернется отец — тогда я спрошу у него, что мне делать дальше.

За время их отсутствия мы получили от него два письма. Мать сначала прочла их сама, а потом дала прочесть мне. В первом он рассказывал о лондонских достопримечательностях, особенно о прогулке по садам королевского дворца в Кенсингтоне, которые с тех пор, как двор перенесли в Ричмонд, по воскресеньям были открыты для публики. К великой радости отца, его старшая сестра Фиона приехала из Мэйденхеда в Лондон на неделю и остановилась на том же постоялом дворе, что отец и Полуночник, и дела у нее шли прекрасно.

Во втором письме папа писал, что в больнице святого Фомы их принял доктор Дженнер. Отец нашел его добрым и остроумным человеком. Им показали процедуру вакцинации. Это произвело такое впечатление на папу, что он заплатил за прививки для себя и Полуночника. Доктор Дженнер уделил отцу и Полуночнику целый час своего драгоценного времени и любезно ответил на все вопросы африканца, хотя его глостерское произношение доктора заставило поднапрячь слух.

Отец писал, что уже купил места на корабле, отправлявшемся из Портсмута в Порту четырнадцатого декабря. При благоприятном ветре он должен прибыть утром девятнадцатого декабря.

В приписке на обороте последнего листа он написал мне: «Надеюсь, ты добр с матерью, ведь она единственный человек на свете, который любит тебя так же сильно, как и я. Твой любящий отец, Джеймс Стюарт».

Полуночник тоже добавил несколько фраз, в которых рассказал мне, что его встреча с Дженнером оказалась очень, очень плодотворной, и что, хотя Лондон и прекрасное место, но для него здесь слишком людно.

«Я очень хочу снова быть вместе с вами в нашем любимом Порту», — написал он, поставив внизу подпись «Полуночник» с изящной завитушкой на букве П.

Я был удивлен тем, насколько улучшился его почерк по сравнению с первыми неделями наших занятий, когда он еще настаивал на добавлении к буквам крыльев, звериных морд и рогов.

Девятнадцатого октября я проснулся на рассвете, не смог снова заснуть и отправился в сад играть с Фанни и Зеброй. В конце концов мать открыла ставни и пригрозила задушить меня, если собаки еще раз залают.